Глава 2. Чужак
Семён стоял перед дверью и смотрел на номер квартиры. Сто четырнадцать. Бронзовые цифры на тёмном дереве. Дорогая дверь, дорогой дом, дорогой район. Всё — дорогое.
Он приехал в семь сорок. Двадцать минут сидел в машине — старой «девятке», купленной за сорок тысяч после освобождения, — и смотрел на окна третьего этажа. Пытался понять, какие из них её.
Восемь лет он ждал этого момента.
Восемь лет — сначала в СИЗО, потом в колонии — он представлял, как встретится с ней. Тысячи вариантов прокручивал в голове долгими бессонными ночами. Иногда он врывался к ней и кричал всё, что накопилось. Иногда — молча смотрел, как она падает, теряет всё. Иногда — просто убивал, быстро и чисто, как давят таракана.
А теперь стоял перед её дверью с сумкой в руке и думал: она даже не помнит моего лица.
Он позвонил ровно в восемь.
Шаги за дверью. Медленные, неуверенные. Она открыла — и Семён увидел её впервые за восемь лет.
Постарела. Похудела. Тёмные круги под глазами, острые скулы, ключицы торчат под тонким свитером. А глаза... Он помнил её глаза — серо-зелёные, холодные, уверенные. Глаза женщины, которая знает себе цену. Теперь они смотрели мимо него, в пустоту. Мёртвые глаза.
Что-то шевельнулось в груди. Он задавил это мгновенно.
— Доброе утро.
— Входите.
Она отступила, и он вошёл в её жизнь.
Квартира была именно такой, какой он её представлял. Светлая, просторная, с высокими потолками и паркетом, который стоил больше, чем он заработал за всю жизнь. На стенах — картины. Не репродукции — настоящие, в тяжёлых рамах. В углу — рояль. Белый, блестящий. Играет она на нём? Или просто для красоты?
— Ваша комната в конце коридора, — сказала Регина. Стояла у стены, держась за неё кончиками пальцев. — Там есть всё необходимое. Ванная — напротив. Общая.
— Понял.
Семён прошёл по коридору. Двадцать шагов — он считал машинально, тюремная привычка. Дверь справа. Комната оказалась маленькой, но чистой: кровать, шкаф, стол у окна. Окно выходило во двор. Он поставил сумку на пол и вернулся в коридор.
Регина не двинулась с места. Стояла там же, у стены, будто боялась потеряться в собственном доме.
— Что делать в первую очередь? — спросил он.
— Завтрак. — Она чуть повернула голову в его сторону. — Я не ела со вчерашнего дня.
— Почему?
— Потому что не смогла открыть банку с консервами.
Он молча прошёл на кухню. Открыл холодильник — почти пустой. Молоко, яйца, что-то в контейнере с плесенью. В шкафах — крупы, макароны, банки с тушёнкой.
— Продукты нужно купить, — сказал он.
— Я знаю. — Она появилась в дверях кухни, держась за косяк. — Лидия Матвеевна должна была, но она упала, и...
— Кто такая Лидия Матвеевна?
— Домработница. Приходит три раза в неделю.
— Теперь не нужна.
Регина нахмурилась.
— Это не вам решать.
— Вы платите ей за работу, которую буду делать я. Зачем платить дважды?
Молчание. Он видел, как она борется с собой — с привычкой командовать, контролировать. С привычкой, которую темнота выбила из-под ног.
— Ладно, — сказала она наконец. — Я позвоню ей.
Семён достал яйца, нашёл сковородку. Руки двигались сами — разбить, взболтать, вылить на шипящее масло. Он готовил тысячи раз. В бараке, где на сорок человек была одна плитка. В комнате у сестры, когда Ваня просил «яичко, как папа делает».
Ваня.
Семён стиснул зубы. Не сейчас. Потом.
— Готово.
Он поставил тарелку на стол. Регина села — осторожно, нащупывая край стула.
— Где вилка?
— Справа от тарелки.
Она взяла вилку, поднесла ко рту. Прожевала.
— Нормально, — сказала. Не «вкусно», не «спасибо» — «нормально».
Семён сел напротив. Смотрел, как она ест — неловко, иногда промахиваясь мимо рта. На щеке осталась крошка. Она не замечала.
Вот она. Та самая. Регина Комарова — теперь Белова. Финансовый директор «СтройГрада». Женщина, которая сидела в зале суда в дорогом костюме и говорила: «Да, я видела, как он взламывал сейф». Спокойно, уверенно. Ни тени сомнения.
Она не сказала, что директор Краснов полгода не платил рабочим. Не сказала, что в том сейфе лежала «чёрная касса» — деньги, украденные у тех же рабочих. Не сказала, что Семён пытался забрать только то, что причиталось его бригаде — двадцать семь человек, у которых дома ждали семьи.
Она сказала ровно столько, сколько нужно было, чтобы его посадить. И ни словом больше.
— Вы на меня смотрите, — сказала Регина.
Семён вздрогнул.
— Откуда вы знаете?
— Чувствую. — Она отложила вилку. — Это неприятно.
— Простите.
— Не извиняйтесь. Просто не делайте так.
Он встал, собрал тарелку. Вымыл, вытер, поставил в шкаф. Всё молча. Она сидела за столом, сложив руки на коленях.
— Что дальше? — спросил он.
— Душ. — Пауза. — Мне нужна помощь дойти до ванной.
— Хорошо.
Он подошёл, предложил руку. Она взялась за его локоть — пальцы холодные, цепкие. Они пошли по коридору, и Семён считал шаги вместе с ней. Семнадцать.
— Здесь, — сказала она у двери. — Дальше сама.
— Позовите, когда закончите.
Она закрыла дверь. Щёлкнул замок.
Семён прислонился к стене и закрыл глаза.
Её рука на его локте. Тонкие пальцы. Запах её духов — что-то цветочное, дорогое. И абсолютная, полная беспомощность.
Он мог сделать с ней что угодно. Прямо сейчас. Она бы даже не увидела его лица.
Но это было бы слишком просто. Слишком быстро.
Он ждал восемь лет. Он может подождать ещё.
День тянулся медленно, как смола.
Регина давала указания — резкие, короткие, привыкшие к мгновенному исполнению. «Принеси воды». «Прочитай это письмо». «Найди в шкафу синюю папку — нет, не эту, другую».
Семён выполнял. Молча, точно. Он умел подчиняться — этому тоже научила колония. Умел прятать всё, что внутри, за маской пустого послушания.
После обеда — он сварил макароны с тушёнкой, она съела половину порции — Регина попросила почитать отчёты из салонов.
— Женя прислала за неделю. Там должно быть что-то про выручку.
Семён открыл ноутбук. Экран засветился, и он увидел рабочий стол — фотография Регины с каким-то мужчиной на фоне моря. Оба улыбаются. Она — красивая, загорелая, живая.
— Нашёл?
— Да. Читать всё или только цифры?
— Всё.
Он начал читать. Сухие строчки отчёта: выручка, расходы, зарплаты, аренда. Пять салонов — «Регина на Тверской», «Регина на Патриарших», «Регина в Хамовниках», «Регина на Соколе», «Регина в Крылатском». Общая выручка за неделю — почти два миллиона рублей.
Два миллиона в неделю. Восемь — в месяц. Сто — в год.
Сто миллионов рублей в год.
А он украл два — и получил восемь лет.
Голос не дрогнул. Семён читал ровно, монотонно, как машина. Регина слушала, иногда кивала, иногда хмурилась.
— Стоп. Вернись. Что там с расходами на материалы?
Он вернулся, прочитал снова.
— Рост на пятнадцать процентов, — сказала она. — Почему? Женя объясняет?
— Нет.
— Набери её номер. Телефон на столе.
Семён взял её телефон — дорогой, последняя модель. Нашёл контакт «Женя салон», нажал вызов.
— Алло? Регина Андреевна?
— Это её помощник. — Семён поднёс трубку к уху Регины. — Соединяю.
— Женя? Почему расходы на материалы выросли на пятнадцать процентов?
Он слушал её голос — жёсткий, требовательный. Хозяйка. Даже слепая, даже сломанная — всё равно хозяйка. Привыкла командовать. Привыкла, что ей подчиняются.
Разговор длился двадцать минут. Регина отчитывала эту Женю за какие-то накладные, за поставщиков, за что-то ещё. Семён стоял рядом, держал телефон и думал о Кате.
Катя никогда не командовала. Катя просила: «Сёмочка, поможешь?» И улыбалась так, что он готов был горы свернуть.
Катя умерла одна, в районной больнице Электростали, пока он сидел в СИЗО и ждал суда. Осложнения при родах. Кровотечение. Скорая приехала, но поздно. «Мы сделали всё возможное», — сказал врач по телефону. Следователь разрешил один звонок — и Семён услышал, как умерла его жизнь.
А эта женщина — эта сука в дорогом свитере — сидит в своей квартире и ругается из-за накладных.
— Всё. — Регина отодвинула телефон. — Хватит на сегодня.
Семён убрал телефон на стол. Руки не дрожали. Он научился.
— Ужин? — спросил он.
— Нет. Устала. — Она потёрла виски. — Проводи меня в спальню.
Снова её рука на его локте. Снова коридор — двадцать три шага. Дверь спальни.
— Спокойной ночи, — сказала она. — Завтра в восемь.
— Спокойной ночи, Регина Андреевна.
Дверь закрылась.
Семён стоял в тёмном коридоре и слушал тишину. За дверью — шорохи, скрип кровати. Она ложится спать. В своей огромной кровати, в своей огромной квартире. Одна — но в тепле, в безопасности.
А Катя лежит на кладбище в Электростали. Могила — скромная, серый гранит. Инна поставила, когда он ещё сидел. «Екатерина Дмитриевна Громова. 1989-2016. Любимая жена и мать».
Мать. Она была матерью ровно три часа. Три часа держала Ваню на руках, пока врачи пытались остановить кровотечение. А потом — всё.
Семён дошёл до своей комнаты. Сел на кровать, не включая света. Достал из сумки фотографию — единственную, которую пронёс через всё.
Катя. Беременная, седьмой месяц. Стоит у окна в их маленькой квартире в Электростали, солнце падает на лицо. Улыбается. Рука на животе — там, где Ваня.
Это фото сделано за неделю до его ареста.
— Я нашёл её, — прошептал Семён. — Нашёл.
Катя улыбалась с фотографии. Ничего не отвечала. Мёртвые не отвечают.
— Она даже не помнит. Понимаешь? Сломала нам жизнь — и забыла. Вычеркнула, как строчку в блокноте.
Тишина.
— Я не убью её. Не сразу. — Он провёл пальцем по лицу Кати на снимке. — Сначала она доверится мне. Полностью. А потом узнает, кто я. И почему пришёл.
Он убрал фотографию под подушку. Лёг, закрыл глаза.
За стеной — её спальня. Двадцать шагов. Она спит, не зная, что рядом — человек, который ненавидит её больше всего на свете.
Пусть спит.
Скоро ей будут сниться кошмары наяву.
Он проснулся среди ночи от звука.
Тихий, едва слышный. Сначала показалось — крыса. Или ветер. Но потом он понял: плач.
Семён встал, подошёл к двери. Приоткрыл.
Плач шёл из её спальни. Тихий, задавленный, как будто она плакала в подушку.
Он стоял в тёмном коридоре и слушал, как плачет женщина, которую ненавидел восемь лет.
Что-то шевельнулось в груди — то же самое, что утром, когда он увидел её мёртвые глаза. Он снова задавил это. Жёстко, беспощадно.
Нет.
Она плакала, когда Краснов предложил ей деньги? Она плакала, когда давала показания? Она плакала, когда его везли по этапу, а Катя умирала в больнице?
Нет. Она получила свои деньги и открыла салон. Вышла замуж за богатого мужика. Ездила на море. Улыбалась на фотографиях.
А Катя — в земле. А Ваня — без матери. А он — шесть лет в аду, где людей ломают просто так, для развлечения.
Плач за дверью стих. Она уснула.
Семён вернулся в свою комнату. Лёг на кровать, уставился в потолок.
Она заплатит. За всё.
Но сначала — пусть доверится.
Утро началось в семь тридцать.
Семён проснулся по привычке — в колонии подъём был в шесть, и тело до сих пор не могло перестроиться. Он сделал зарядку — отжимания, пресс, растяжка. Принял душ. Оделся.
В восемь постучал в её дверь.
— Да?
— Доброе утро. Завтрак через пятнадцать минут.
— Хорошо.
На кухне он сварил кашу — овсянку, нашёл в шкафу. Сделал кофе. Нарезал яблоко — единственный фрукт в холодильнике.
Регина появилась в восемь двадцать. Лицо бледное, под глазами — тени. Ночь далась ей нелегко.
— Кофе, — сказала она. — Пожалуйста.
Пожалуйста. Первый раз.
Он поставил чашку перед ней.
— Осторожно, горячий.
Она обхватила чашку ладонями, поднесла к лицу. Вдохнула запах.
— Вы хорошо варите кофе.
— Спасибо.
— Это не комплимент. Просто факт.
Семён сел напротив. Смотрел, как она пьёт — медленно, осторожно. Глаза закрыты. На лице — что-то похожее на покой.
Она красивая, подумал он внезапно. Даже сейчас — измождённая, слепая, сломанная. Всё равно красивая. Тонкие черты, высокие скулы. Волосы — тёмные, чуть вьющиеся — падают на лицо.
Он отогнал эту мысль.
— Сегодня нужно купить продукты, — сказала Регина, открывая глаза. — Составите список?
— Да.
— И позвоните в клинику. Узнайте, когда мне на осмотр.
— Хорошо.
— И... — Она запнулась. — Почитаете мне. Вечером. Не отчёты. Книгу.
— Какую?
— Любую. Выберите сами.
Он кивнул, потом вспомнил, что она не видит.
— Хорошо.
Регина допила кофе, поставила чашку. Пальцы чуть дрожали.
— Семён.
— Да?
— Вчера ночью... — Пауза. — Вы ничего не слышали?
Он помедлил.
— Нет.
— Хорошо.
Она встала, держась за край стола. Пошла к двери — и запнулась о порог. Семён успел подхватить её за локоть.
— Осторожно.
— Я знаю этот порог, — процедила она сквозь зубы. — Двадцать лет здесь живу. Знаю каждый угол.
— Теперь — не видите.
Она дёрнула руку.
— Не напоминайте мне об этом.
— Я пытаюсь помочь.
— Тогда помогайте молча!
Она ушла в гостиную. Семён остался на кухне.
Злость. Хорошо. Злость — это нормально. Пусть злится, пусть срывается. Каждая вспышка — ещё один камень в стене между ней и миром. Ещё один шаг к полной изоляции.
А он — её единственное окно.
Скоро она поймёт это. И тогда начнётся настоящая игра.
Вечером он читал ей вслух.
Выбрал книгу с полки в гостиной — первую попавшуюся. «Анна Каренина». Тяжёлый том в кожаном переплёте.
Регина сидела в кресле, закутавшись в плед. Глаза закрыты. Семён сидел напротив, на диване, и читал.
— «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему».
Его голос звучал ровно, монотонно. Он не пытался играть, не менял интонации. Просто читал — слово за словом, строчка за строчкой.
Регина слушала. Иногда её губы чуть двигались — повторяла про себя. Иногда хмурилась. Иногда — почти улыбалась.
Семён читал и думал о том, как странно всё сложилось. Восемь лет назад она была врагом без лица — просто женщина в зале суда, просто голос, который его приговорил. Он ненавидел её абстрактно, как ненавидят стихийное бедствие или болезнь.
А теперь — сидит в метре от неё. Читает ей книгу. Слышит её дыхание.
И ненавидит — конкретно, предметно. Каждую морщинку на её лице. Каждый жест. Каждое слово.
— Хватит, — сказала Регина. — На сегодня хватит.
Он закрыл книгу.
— Спокойной ночи.
— Семён. — Она открыла глаза, посмотрела в его сторону. Мимо, как всегда. — Спасибо.
Он не ответил. Встал, положил книгу на полку.
— До завтра, Регина Андреевна.
Ушёл в свою комнату. Закрыл дверь.
Достал фотографию Кати. Посмотрел на её улыбку.
— Она сказала «спасибо», — прошептал он. — Первый раз.
Катя молчала.
— Это начало. Скоро она будет говорить мне «спасибо» за всё. А потом... — Он убрал фотографию. — Потом я заберу у неё всё. Как она забрала у меня.
За стеной было тихо. Регина, наверное, уже легла.
Семён лёг тоже. Закрыл глаза.
И впервые за восемь лет — не увидел во сне Катю. Увидел серо-зелёные глаза, которые смотрят в пустоту.
Он проснулся в холодном поту и долго лежал в темноте, слушая собственное сердце.
Что-то шло не так.
Что-то шло совсем не так.