Проповедь над бездной
Марья взлетела и опустилась на высокий, нагретый полуденным солнцем цоколь, уцелевший от монумента каравеллы, в тени чудом сохранившейся развесистой магнолии.
Перебирая пальцами лестовку и мысленно творя молитву, она задумчиво смотрела в никуда. У постамента стражем встал Антоний, но Марья послала ему беззвучную просьбу отойти. Ей хотелось остаться с народом наедине, а этот атлетичный красавец сфокусировал бы всё внимание на себе. Он покорно отступил к парапету и замер там, не в силах спрятать своё лучезарное настроение.
Монолог на раскалённом камне
Государыня оперлась на штырь, на котором некогда держался парусник, закрыла глаза и стала говорить – как будто для себя. Но её тихое, дремотно-медовое, невыносимо приятное контральто чудесным образом разносилось по всему городу, словно усиленное невидимыми динамиками.
– Я живу среди вас всего ничего, а уже постарела, кажется, на тысячу лет. Так тяжко и безвоздушно мне не было ещё никогда и нигде, хотя кругом – океан живительного кислорода. А всё потому, что я обитаю в городе тотального безбожия. Вот в чём его бескислородность. И теперь выношу вам, сотворившим эту анти-атмосферу, свой приговор.
Вы родились в золотых колыбелях, росли, не зная слова «нет». Получили просто так, а не за какие-то заслуги, всё, что может излить Господь любимым чадам, и даже больше. Но как свинья везде отыщет грязь, так и вы ухитрились подхватить гнильцу и стать для неё отличной питательной средой. И теперь вы – гнилота в обличье человеческом.
Из милосердия царя Святослава вам вручили мир – изумительно прекрасный, отполированный до блеска, упакованный в любовь. Первое время вы вели себя прилично. Жили беззаботно, на всё готовом, в исключительно райских условиях. Затем пресытились. Привыкли к Эдему и теперь в грош его не ставите. Вам нет дела до тех, кто ради вас так расстарался. Кто надрывался: проектировал, воплощал в чертежи, возводил, строил, вправлял в реальность прорывные технологии, вынашивал дизайн, украшал этот город. Миллионы талантов рождали это чудо в бессонницах, страшных переживаниях, в муках прозрений. Царь дневал и ночевал тут, впиваясь в каждый шов. Вам об этом подробно рассказывали. Но вы не оценили счастье, свалившееся на вас. И угробили город-сказку! Заслякостили, изгадили, испаскудили коллективное творение человеческого гения. Хвороба, поразившая вас, давно известна и называется простым русским словом “зажрались”.
Марья замолчала, чтобы унять дрожь. Затем обвела взглядом площадь. Сколько хватало глаз, на раскалённых, содранных до камня поверхностях сидели и лежали слушатели, жадно впитывавшие слова государыни. Многие плакали, размазывая слёзы и грязь по заскорузлым щекам. Марья глубоко вздохнула, расправила плечи, и её голос зажурчал дальше:
– На заре золотого тысячелетия мы рождали этот благословенный мир в поте и крови, впахивая, как проклятые, совершая подвиги, чтобы конкретно вы могли завтракать на террасе с видом на океан. Мы, как сизифы, катили на вершину не камень, а целую планету. Создали уютный мир, полный радости, творчества и полёта.
И каково же было нам узнать, что среди тех, кого мы считали оплотом и надеждой, вызрели богоотступники. Земля ушла у нас из-под ног! Да, целый сонм бывших святых встал на скользкий путь и, что страшнее всего, повёл за собой «малых сих». Цвет человечества, вы предали себя! И как-то исподволь, незаметно, проказа отступничества разрослась в геометрической прогрессии.
Марья снова глянула вниз. Зрители сидели, уронив головы в плечи.
– Однако мы вовремя спохватились. Обнаружили вас. Пересчитали. И сослали сюда, в этот великолепный город-резервацию на воде. Поздним умом мы поняли: это было сделано для удобства – не обольщайтесь, не вашего, а нашего.
Да, мы дали полумиллиону иуд последний шанс прийти в себя, очнуться, сбросить наваждение. Вся красота мира была спрессована здесь! Она призвана была осветлить и облагородить ваши чёрные души. Мы так думали. Но… просчитались. Вы зажили припеваючи, однако, не стесняясь, стали плевать как в дарителей этого счастья, так и в самое небо.
Чувствую, что мои речи сейчас для вас – уже не горох об стену. Вы плачете и сожалеете. Как и я – плачу и горюю. Меня слышит архангел Михаил с мощной молнией в руке, приготовленной для вас. Ждёт сигнала. И ещё один прилежный слушатель ловит каждое моё слово. Это дух океана Антоний. Один его щелчок – и плавучий город опустится на дно. Ваши останки объедят крабы и акулы, кости разложат бактерии и водоросли. Были – и не станете! Но и душам вашим там – Марья показала рукой на небо – не особо рады. Врата рая для вас наглухо заколочены. Лучшее, что вас ждёт,– тусклый мир безвременья с песком-золой под ногами. Вы будете бродить по озеру мутной серости, гоняясь за островами-миражами. Унылые, лишённые надежды, вы угаснете и рассыплетесь, превратившись в тот самый серый песок, где каждая песчинка – чья-то душа, схлопнувшаяся в ничто.
Время сюсюканья с вами кончилось! Город зла должен исчезнуть из благословенного, прекраснейшего из миров.
Господь через нас, строителей его, не раз стучался в ваши омертвелые сердца. Но вы потухли. Внутри – вакуум и мгла, не реагирующая на любовь, красоту и свет.
Искра в грудной клетке
И тут Марья неожиданно встала и, набрав полные лёгкие солёного ветра, сказала, пронзительно, с болью:
– Но из пропащей любви к вам я, ваша правительница, упрямо ищу потайную дверцу к вашей затоптанной божией искорке. Она в каждом осталась под стальным кожухом толще, чем у реактора. С замиранием сердца буду ждать ответа от вас. Готовы ли вы выжечь духовную инфекцию, съевшую нутро? Хотите вернуться к Отцу, тоскующему по каждому блудному чаду?
Низкий, грудной голос Марьи обрёл силу горной реки, слышной далеко за пределами города. Обитатели океана, привлечённые небывалым акустическом эффектом, окружили Моргану живой стеной. Киты и дельфины, конечно же, узнали Марью и подплыли ближе в надежде, что после проповеди она поиграет с ними, устроит регату и побегает по их спинам.
А она напоследок мягко, матерински-нежно произнесла:
– А что, если я дам вам сутки на разговор с совестью? Те, в ком ещё теплится отблеск человечности, шлите весточку. Я услышу.
Марафон по левиафанам
Она не выдержала и взмыла в небо – и тысячи китов отсалютовали ей фонтанами. Марья хулигански свистнула, и громадины выстроились в шеренгу, как первоклашки на линейке.
Она выбрала самого безбашенного молодца, который выделывал кульбиты с цирковым размахом, прыгнула ему на спину и – спортивный праздник стартовал.
Киты рванули, как гоночные яхты на стероидах, вздымая вееры брызг, и на сумасшедшей скорости помчались вперёд. Марья сперва неслась в авангарде, потом заскочила на первую тушу, пробежалась по ней от хвоста до головы, а затем, как заправская белка, перепрыгнула на следующего гиганта и протопала по его спине от хвоста до дыхала. Ну и принялась летать с одной скользкой горы на другую. Через пару минут от регаты остались только брызги на горизонте да толпа остолбеневших горожан на парапетах.
Антоний терпеливо выждал положенные полчаса вежливости. Ровно столько, сколько положено для царских забав. Потом вздохнул и воздвиг водяную стену до небес, намекнув, что пора закругляться. Киты дружно попадали вниз и, повинуясь хозяину вод, растворились в пучине.
А Марья вернулась в бунгало взъерошенная, мокрая, задорная и сияющая, как после лучшей в жизни прогулки.
– Тошка, чего ты? – спросила она, выкручивая подол платья и выжимая из кудряшек целое озеро.
– Хорошего понемножку, – ответил он, любуясь точёной её фигурой в облепившей тело ткани. – Дозируй адреналин, государыня. Я, понимаешь, ревную тебя. Даже к самому себе. Ты моя и только моя. Нечего тебе ублажать этих подводных толстяков, когда рядом – вполне ещё свежий мужчина во цвете лет!
– Вот же дурак! – легонько шлёпнула она его по лбу мокрой ладонью. – Киты – не только твои, но и мои вассалы. Им положен небольшой угар. Уяснил? А теперь – ужин и сон. Я после марафона по спинам левиафанов зверски оголодала! Где там наша Агаша?
Крик до небес
…Уже на следующее утро, лишь только солнечный диск вынырнул из воды и стал взбираться на небо, всё население восточной части города, как штык, вывалилось наружу. И все твердили одно и то же: жаждем вернуться к Богу!
Марья с цоколя наблюдала это грандиозное зрелище. Четыреста тысяч человек на площадях и улицах, лужайках и крышах стояли на коленях, воздев руки к небу, и хором читали “Отче наш”.
В какой-то миг небесная бирюза по центру разорвалась, и в проёме явился невыразимо прекрасный лик Того, к кому взывали молившиеся.
И такого всесокрушающего, радостного крика океан не слышал от сотворения мира!
Вперёд, обратно, на Большую землю
В одном из жителей Марья с содроганием узнала Макса, того самого несчастного парнишку, не избежавшего атаки растлителей, но вовремя спасённого Сашкой.
Подросток прорвался к Марье сквозь толпу и кинулся ей на шею.
Антоний хотел забросить его на крышу ближайшего дома, но Марья остановила:
– Тош, это свой!
Она крепко обняла плачущего мальчишку и спросила:
– А ты о чём мечтаешь?
– О доме. И больше никогда не искать приключений на пятую точку.
– Золотые слова, Максимка, – тихо сказала Марья, гладя его по спутанным волосам. – Твоя мечта близка к исполнению. Теперь проси не меня, а Бога. И потерпи чуть-чуть.
Вскоре на горизонте показалось восемь белоснежных лайнеров Зотова. Они пришвартовались к восточному краю города, и началась погрузка.
Отъезжавшие хотели обнять Марью, но Антоний строго запретил. На прощанье царица поднялась в воздух и облетела лайнеры, улыбкой отвечая на леса машущих рук.
На следующий день люди были доставлены на материк, где их с распростёртыми объятьями ждали толпы встречавших: святые наставники с наставлениями, рыдавшие родные с цветами и пирогами, медики с одеялами, назойливые, но пока смирные журналисты с каверзными вопросами, ну и администрация с крайне озабоченным видом.
Оставшиеся сто тысяч твердолобых …взвыли в прямом и переносном смысле. Выведенная из строя система жизнеобеспечения на последнем издыхании выдавала лишь жалкие крохи пропитания.
В опустевшем городе начались грабежи, вандализм и мародёрство. Фруктов и зерна для самогоноварения не осталось, запасы наркотиков иссякли. Грязные, оборванные, злобные особи рыскали по городу в поисках съестного и воды.
Марья организовала через роботов очень дозированную утечку своего адреса. Кому надо, её расшифровали. И к бунгало государыни поодиночке, по двое-трое потянулись первые перебежчики.
Марья продолжала дожимать мытьём и катаньем… Выходила к ходокам в сопровождении Игнатия, усаживала гостей на лавочку, участливо расспрашивала, словно врач на приёме.
Затем предлагала им «пройти в процедурную» – вымыться в гроте и надеть чистое, комплекты которого извлекала из воздуха. Позже следовал неизменный «больничный паёк»: хлеб с молоком.
На следующий день приходило уже пятеро-семеро, таких же оборванных, да ещё и побитых, потому что главари отбирали у слабых последнее и наказывали за предательство. Конвейер милосердия работал без сбоев: грот, еда, разговор. Уже через неделю эти же оборванцы стояли на коленях, молясь Богу и, всхлипывая, умоляли Марью о защите.
Антоний переправлял их в «санаторий» – в огороженную восточную резервацию со сносными условиями. Таких набралось уже за девяносто тысяч. И в конце четвёртого месяца лайнеры увезли и эту партию на Большую землю, где ждала уже не толпа, а море людей, готовых обогреть, накормить и дать шанс начать всё с чистого листа.
Непрошибаемые девять тысяч ожесточённых душ раскололись на два лагеря. Большинство, – те, кто творил зло по принуждению, объединились в партию ведомых под коротким словом “веды”. Они тут же отрядили к государыне парламентёрский взвод.
Она пригласила их конспиративно, мелкими группами, огородами, под конвоем Антония перебраться в восточную часть города. В «санатории» их ждали помывка, новая одежда, еда и два робота-медика для обработки как гниющих, так и свежих ран. Вскоре к ним явилась государыня для долгой исповедальной беседы с каждым. Антоний не отходил от неё ни на шаг, напоминая молчаливой тенью, что любое резкое движение кого-либо будет последним.
Через три недели и эти восемь с половиной тысяч бывших головорезов и отщепенцев, теперь полностью раскаявшихся, были отправлены на материк в руки заждавшихся их, испереживавшихся родных и общественности, готовых лечить, прощать и учить в рамках одухотворённого мира.
Недопотоп
Но четыреста опасных содомитов, замешанных в садистских зверствах и отвратительных извращениях, остались в западной части города в полном вакууме.
Ветер гулял по опустевшим улочкам, гоняя перед собой пыль и обрывки былой роскоши. Единственный чудом уцелевший робот-дворник, походивший на выжившего в бойне солдата, методично сметал мусор в мешки-аннигиляторы с тихим, скорбным шипением.
Еды и воды не было. Вообще. Нетопыри, доведённые до животного состояния, съели все цветы и траву, выскребли из земли корешки, общипали листья с деревьев, изгрызли покрытия, изготовленные из водорослей. Сил для оргий больше не было ни у кого.
Упоротые в своей гордыне, они не удосужились узнать адрес государыни и зверски расправлялись с теми, кто расспрашивал знающих. И теперь поплатились полной изоляцией.
И тогда пошёл дождь. Сначала они с жадностью пили воду с небес, мылись в ней, собирали в подручную посуду. Через неделю непрерывного ливня западная часть города с полностью разрушенными водостоками была затоплена по колено. Потом по грудь. Упоротые не слезали с обглоданных ими до последние почки деревьев, как и с крыш домов с разбитыми черепицами.
И вот когда под ногами больше не стало тверди, а только холодная, прибывающая вода, в серое небо понеслись первые хриплые, отчаянные покаянные молитвы. Они звучали как скрип ржавых ворот ада.
...Через месяц ещё четыреста кое-как наскоро очищенных страданиями особей вернулись в родные края. Там их ждала не встреча с роднёй, а длительная, строгая нравственно-этическая ассенизация под неусыпным надзором духовников со стальными нервами и чёткими протоколами.
И только десятеро самых отвязных насильников, растлителей, подстрекателей и разрушителей продолжали висеть на обломках жизни, цепляясь зубами даже не за существование, а за своё жалкое реноме «непобеждённых злодеев».
Они стали последним осадком на дне грязного стакана. Плотным комком бессмысленного зла, которое уже не могло бесчинствовать, но всё ещё отказывалось сдаться.
Продолжение следует
Подпишись – и случится что-то хорошее
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется
Наталия Дашевская