Всем привет, друзья!
Анатолий Егорович Сафонов — один из таких «рядовых тружеников» войны. Он служил в звании гвардии ефрейтора 168-го артполка 21-й гвардейской артбригады большой мощности Резерва Главного Командования, исполняя обязанности связиста и старшего разведчика. Его боевой путь начался под Москвой, продолжился с 1942 года на Волховском фронте, затем в Эстонии, на Ленинградском фронте со взятием Пулковских высот и освобождением Нарвы. С войсками II Белорусского фронта он освобождал Польшу, штурмовал Восточную Пруссию и Кёнигсберг, форсировал Одер. День Победы встретил всего в тридцати пяти километрах от Берлина. Его грудь украсили медали «За отвагу», «За оборону Киева», Москвы и Ленинграда, «За взятие Кёнигсберга», орден Отечественной войны II степени и пять благодарностей от самого Верховного Главнокомандующего.
После войны он окончил с отличием Любленский техникум, работал старшим мастером и директором училищ в Каунасе, а с 1954 года обосновался в Вологде, где почти двадцать лет, до выхода на пенсию в 1981 году, учил детей техническому труду в школе №29. В 1980 году, для своих внуков, он написал солдатские мемуары, отпечатанные на машинке и бережно переплетённые. Эти записи не готовились для широкой публики, они стали личным завещанием памяти с главным напутствием: «Пусть вам никогда не придётся увидеть ужасы войны». Лишь небольшие отрывки, с согласия автора, увидели свет в краеведческом альманахе.
Представленный ниже текст — это литературная обработка именно этих страниц, сохраняющая всю искренность и точность солдатского свидетельства. В них смешались тяжкий труд, солдатская смекалка, горечь потерь и редкие моменты тепла, складываясь в подлинную летопись войны глазами связиста.
На волховском направлении
Ближе к Синявинским высотам
Середина ноября сорок второго года встретила ранним снегом. Чем ближе подходили к переднему краю, тем больше снег терял свою белизну, превращаясь в чёрную, перепаханную снарядами кашу. Батарея расположилась у речки Назия, вблизи зловещих Синявинских торфяников. Согнувшись под тяжестью катушек с кабелем, утопая по колено в снежной жиже, мы тянули связь напрямик по азимуту. Казалось, если сбросить эту ношу, уже никогда не найдётся сил поднять её снова. Для наблюдательного пункта подобрали небольшой блиндаж по соседству с пехотинцами. Артиллеристы, словно кроты, день и ночь вгрызались в мёрзлый грунт, обустраивая позиции заново.
Случайно наткнулись на две заброшенные и почти полностью занесённые снегом землянки. Пока товарищи занимались креплением линии, мне выпало привести одну из них в жилой вид. Первая землянка, большая по размерам, встретила затхлым запахом плесени. В проходе стояла вода по колено. Вычерпав её каской, я обнаружил под ней пол из тёсаных брёвен, но стоило отвлечься, как вода появилась вновь — на поверхность пробивались грунтовые воды. Сырость была непобедима, и усилия оказались напрасными.
Вторая землянка была меньше и ниже, в полный рост в ней не встанешь. Зато внутри оказалось сухо, хоть и устроена она была нелепо: отверстие для печной трубы рядом со входом, вдоль стен — узкие, как скамейки, нары. Выбора не оставалось. Расчистил снег, установил печурку, настлал на нары свежей хвои и прикрыл плащ-палаткой. Затопил печь. Тепло быстро разлилось по убежищу, стены, покрытые инеем, начали сохнуть на глазах. Уставший и разомлевший от тепла, я не заметил, как уснул. Спать пришлось недолго. Меня разбудила острая боль в босых ногах — плащ-палатка у входа, висевшая рядом с раскалённой печкой, вспыхнула и моментально подожгла стену.
Сон слетел в одно мгновение. Сорвал тлеющую палатку, выбросил в проход и босиком, хватая пригоршнями снег, принялся тушить стену. Опыт уже научил действовать быстро, не давая огню распространиться. Пламя погасло, и только тогда я почувствовал, как сильно замёрзли ноги. Ожоги, к счастью, были несильными, но вот волосы, брови и ресницы опалило снова — старые ожоги на запястьях ещё не зажили. А в довершение всего мешок с крупой, стоявший у печи, прогорел в нескольких местах. Пришлось на коленях собирать драгоценные крупинки с земляного пола.
Так выглядел мой долгожданный отдых. Вернувшихся товарищей эта картина рассмешила. Ругать не стали, только покачали головами. Вместе навели порядок, подключили аппарат, растопили печь снова и принялись готовить скудный ужин, посмеиваясь над моим злоключением. На войне даже такие происшествия становились поводом для шутки, скрашивавшей суровые будни.
Нелёгкий солдатский быт
Батарея открыла огонь. Во время обстрела я бежал по линии, проверяя связь. Впереди, у дороги, рвались мины. Под разрывы угодил небольшой обоз. Несколько человек было ранено, а смертельно раненная лошадь лежала на снегу, вздрагивая в предсмертных судорогах. Жалко было смотреть — пришлось пристрелить. И вдруг, словно из-под земли, появились люди. Не обращая внимания на продолжающийся обстрел, они начали разделывать тушу. Пожилой миномётчик, проворно отрезав кусок, крикнул мне: «Чего смотришь, отрезай, не пропадать же добру!».
Переборов внутреннюю брезгливость и неловкость, я вытащил трофейный кинжал и тоже отрезал кусок мяса. Снег вокруг был утоптан и окрашен в тёмно-красный цвет. Вернувшись в землянку, понял, что взял маловато. Побежали с товарищем за добавкой, но хозяева лошади остатки уже не отдали, погрузили на сани и увезли. Варили конину долго, на печурке. Старая лошадь не хотела развариваться, мясо оставалось жёстким, как резина. От разрывов снарядов с потолка сыпалась земля, неприятно хрустевшая на зубах. Но ели с аппетитом, прихлёбывая густым наваром. Брезгливость прошла — голод был отличным поваром. Тогда я впервые попробовал конину, а впоследствии она не раз выручала, и удивления уже не было.
Передышка у Волховстроя
Фронтовая баня
После нескольких недель на передовой нас вновь отвели на короткий отдых в район Волховстроя, в знакомые срубы-землянки. Орудия и техника требовали ремонта, избитый кабель нужно было капитально перебрать. Но первым делом думалось о бане. Старшины устроили её прямо в лесу. Расчистили от снега площадку, разожгли костры, чтобы прогреть землю, сверху настлали еловых веток и соорудили шалаш, вход в который завесили плащ-палаткой. Воду грели в бочке на костре, разбавляя снегом.
Раздевались у входа, поёживаясь от холода, и быстрыми прыжками по колючим веткам заскакивали внутрь. Мылись стоя, из касок и вёдер, тускло освещаемые коптилкой. Тряпки скользили по телу, не снимая грязи, и тогда кто-то догадался использовать распаренные еловые ветки. Они покалывали, но зато отлично скоблили кожу, после чего тело горело огнём. Завершала процедура каска ледяной воды для окатывания. Какое же это было счастье — надеть после бани чистое бельё, чувствуя себя заново рождённым, опьянённым запахом хвои и непривычной чистотой!
Часовой на посту
На батарее несли караульную службу по всем строгим правилам. Как-то раз мне выпал ночной пост возле орудий. Вечер выдался морозным и ясным, луна заливала снежную поляну серебристым светом. Ходил по утоптанной тропке, винтовка наизготовку, вслушиваясь в ночные шорохи леса. Вдруг услышал голоса — со стороны штаба шли санинструкторы, громко разговаривая и смеясь. Я узнал Веру со второй батареи, девицу серьёзную и отзывчивую, и Таню, нашего батарейного санинструктора. После гибели мужа она быстро сошлась с Ющенко, и это многих коробило.
Их тропки разошлись. Таня шла прямо на мой пост, торопясь в тёплый сруб, который солдаты смастерили для неё и Ющенко. В душе что-то взбунтовалось — обида за погибшего товарища, а может, солдатское недовольство, что на войне не до амурных дел. Когда она поравнялась со мной, я резко скомандовал: «Стой! Кто идёт?». Она смутилась. Я потребовал пароль. Она его, конечно, не знала. Для острастки щёлкнул затвором. Таня в истерике упала в снег. На шум прибежал начальник караула. Внутри я уже корил себя: зачем лез, наживёшь неприятностей. Но другой голос настойчиво твердил: правильно сделал. Действовал-то я строго по уставу. Наутро Ющенко ходил мрачнее тучи, но сказать мне ничего не мог. А вскоре Таню отправили в глубокий тыл. Этот маленький эпизод остался в памяти как попытка отстоять некую солдатскую правду, которую в тех условиях было трудно объяснить словами.
У Чёрной речки перед наступлением
Подготовка к решающему удару
Поздним вечером поступил приказ срочно двигаться к самым Синявинским торфяникам, где шла генеральная подготовка к крупному наступлению. Лес ожил от рокота тракторов. Совершив ночной марш-бросок, к полудню мы заняли позиции ближе к переднему краю, чем когда-либо. Наблюдательный пункт оборудовали на опушке леса, прямо в передней траншее. Дальше простирались гиблые торфяные топи, не замерзавшие даже зимой.
Расстояние от батареи до пункта составляло четыре километра, и для надёжности связи решили обустроить промежуточную точку на линии. Её разместили в небольшой землянке на берегу Чёрной речки. Вода в ней имела странный красноватый оттенок, словно крепко заваренный чай — видимо, от торфа. Здесь началась тщательная, кропотливая работа: разведка вражеских позиций, артиллерийских точек, дотов, путей подхода. Всё наносилось на карты, складывалась полная картина перед решающим ударом.
Фронтовые сто грамм
В те холодные и напряжённые дни особым благом были положенные фронтовые сто граммов. Промокнешь, продрогнешь до костей — выпьешь, и внутри разливается спасительное тепло. Эту драгоценную жидкость делили с аптекарской точностью. Меркой служил латунный колпачок от снаряда, вмещавший ровно положенную норму. Получение продуктов и этих самых ста граммов становилось маленьким праздником. Наливали по очереди, поднимали импровизированную чарку: «За нашу скорую Победу, братцы-славяне!».
Как ни ожесточала война, как ни грубели сердца, эти минуты перед боем смягчали души. Вспоминали дом, мирную жизнь, работу. Кто-то запевал тихую песню, и другие подхватывали. Пламя коптилки мигало в такт, а плечи товарищей, сидевших рядом на нарах, казались надёжной опорой. Говорили о девушках, о несостоявшейся любви, о том, что так и не успели сказать самые важные слова. В эти моменты война ненадолго отступала, уступая место простому человеческому теплу.
Потеряться в ночном лесу
Недавно прибывший дивизион открыл частый огонь, и наша связь, проходившая рядом, стала постоянно рваться. Нужно было проложить новый путь для кабеля. Отправились на разведку местности вдвоём с Гордуновским. Зима была снежной, лес — густым и нехоженым, полным поваленных осенними обстрелами деревьев. Утопая в сугробах, пролезая под стволами и карабкаясь через них, мы медленно продвигались вперёд.
День короток, быстро стемнело, да ещё пошёл густой снег. Ориентировались по звукам стрельбы с передовой, но вскоре окончательно заблудились. Оказалось, мы на заснеженной полянке в полной темноте, а вокруг — ни своих подразделений. Стали прислушиваться. Со всех сторон доносились выстрелы и разрывы. Сквозь макушки деревьев с двух сторон увидели тусклый свет вражеских ракет. Жуткое ощущение — мы на выступе переднего края, практически у немцев.
Гордуновский настаивал идти в одном направлении. Я был уверен, что это верная дорога к неприятелю. «Туда не пойду. Хочешь к фрицам угодить?» — сказал я и, не дожидаясь, повернул в обратную сторону. Николай, помолчав, поплёлся следом, продолжая ворчать о своей правоте. Шли, задерживая дыхание, каждую минуту ожидая окрика на чужом языке. Спустя какое-то время, уже на исходе сил, услышали привычный говор и увидели огонёк нашей землянки. Выбрались. Ни слова не сказали друг другу, просто молча поели и рухнули спать. На войне такие ситуации не обсуждали — выжили, и хорошо.
++++++++++
Эти воспоминания Анатолия Сафонова, гвардии ефрейтора и скромного учителя из Вологды, — не просто фронтовые эпизоды. Это летопись пути солдата, прошедшего от Москвы до Берлина, видевшего и оборону, и освобождение, и окончательный разгром врага. Его записи, лишённые пафоса, говорят о главном: о цене победы, оплаченной повседневным мужеством таких «рядовых тружеников» войны, как он. Память о Волховском фронте, о Синявинских торфяниках и о Чёрной речке, запечатлённая рукой связиста и разведчика Сафонова, — это живое предостережение и вечная благодарность.
★ ★ ★
ПАМЯТЬ ЖИВА, ПОКА ПОМНЯТ ЖИВЫЕ...
СПАСИБО ЗА ВНИМАНИЕ!
~~~
Ваше внимание — уже большая поддержка. Но если захотите помочь чуть больше — нажмите «Поддержать» в канале или под статьёй. От души спасибо каждому!