Последняя неделя Марины Цветаевой вместила в себя всю трагедию её жизни — тихую драму одиночества, изгнания и внутренней борьбы. Последние дни Марины Цветаевой в Елабуге в августе 1941 года стали такой немая трагедией без громких слов.
Цветаева с сыном Георгием (Мур - как ласково называла его мама) прибыла в Елабугу вечером 17 августа 1941 года на теплоходе «Чувашская Республика» вместе с группой эвакуированных писателей. По документам эвакуационного отдела ей выделили койку в доме местной жительницы — тесном, прохладном, пропитанном запахами деревни: кислое молоко, натёртая доска пола, подгоревшая каша. Елабуга встретила её резкой тишиной — не город, а промежуток; не дом, а временное пристанище.
Она пыталась устроиться на работу — сначала в библиотеку, но получила отказ: «нужна политически благонадёжная». Потом обращалась в эвакуационный отдел за направлением грузчиком — снова отказ: «здоровья не хватит». По архивной переписке Наркомпроса, руководство знало, кто перед ними, но война не оставляла места для помощи поэтам. 26 августа в Чистополе ей предложили работать посудомойкой в столовой Литфонда — она подала заявление, постояла среди вёдер и запахов, но тихо ушла: «Не могу».
Соседки вспоминали: «Она всё ходила и ходила — по улице, по комнате, по двору». Движение всегда было её способом думать, но здесь стало проверкой границ собственного бытия. По воспоминаниям сына Георгия Эфрона, мать была в глубокой подавленности, блуждая без ориентиров. Она тосковала по дочери в лагере, по сыну, по русскому языку — единственному дому в эмиграции; местная речь казалась «распухшей», «деревенской».
В тетради — рваные строки: «Я не в силах жить. Но сыну надо». В последние дни она писала сыну Георгию, оставляя предсмертные записки с поправками и зачёркнутыми словами. Днём 30 августа складывала вещи в чемодан, как будто собираясь уехать; выходила во двор, стояла у забора, смотрела на реку Тойму. Соседка отмечала: «Она смотрела так, будто пытается понять себя».
Последние часы
31 августа 1941 года комната опустела: дверь приоткрыта, тетрадь на столе, записки рядом. В одной сыну:
«Мурлыга! Прости меня, но дальше было бы хуже. Я тяжело больна, это уже не я. Люблю тебя безумно. Пойми, что я больше не могла жить. Передай папе и Але — если увидишь — что любила их до последней минуты и объясни, что попала в тупик».
Записка соседям (эвакуированным): просьба не оставить Мура и отвезти его в Чистополь к Н. Н. Асееву.
Асеев устроил Георгия в школу-интернат, но дальше его судьба сложилась печально. Денег не было - получал помощь от литфонда и сестер отца.
26 февраля 1944 года Георгия Эфрона призвали в армию. Воевал на 1-м Белорусском и 1-м Прибалтийском фронтах.
7 июля 1944 года был тяжело ранен в бою под Друйкой при взятии высоты и отправлен в полевой медсанбат. В обоз с ранеными, где находился Георгий, попал снаряд, и он погиб.