Есть же люди такие...пока в чужое не залезут, не поворошат там, не переставят все по-своему, не успокоятся. Тетка моя Валентина Степановна из таких. Бог ей, видать, при рождении отсыпал советов на троих. Вот она их и раздает направо-налево, не жалея, будто сеятель по весне.
Два года я у нее прожила, с шестнадцати до восемнадцати, после того как мамы не стало. Два года, а она их растянула на целую вечность, и все эти годы мне в нос тычет при каждом удобном случае.
Будто не племянницу приютила, а подвиг совершила, крест на себя взяла. И теперь вся моя жизнь - ее заслуга и ее владение.
А я ведь помню эти два года иначе.
Помню, как засыпала в проходной комнатке, где сквозило от окна, и слышала сквозь тонкую стенку, что тетка жаловалась по телефону подругам: обуза, мол, свалилась, расходы одни. Помню, как Лариска, сестра двоюродная, косилась на меня, когда я садилась за общий стол.
Не то чтобы зло, а так, с неудовольствием, как на соседскую кошку, что повадилась в чужой двор ходить. Помню теткины вздохи, когда я просила денег на учебники.
И знаю я, что за эти два года отдала сполна. И уборкой, и готовкой, и тем, что на каждое лето устраивалась работать, лишь бы меньше просить.
Но это все в прошлом. Давно в прошлом. Я теперь сама по себе живу, ветеринаром работаю, квартиру от бабушки получила, маминой мамы. Тетка-то ей неродная была, вот и не досталось ничего. Обида у нее от этого, может, и копится где-то внутри, да только мне что за дело до чужих обид?
Работа у меня сами понимаете какая.
Это не в конторе бумажки перекладывать. Тут и в грязи по локоть побываешь, и испачкаешься, и псина тебя цапнет от страха, и теленок на ногу наступит, мало не покажется. Ногти тут же обломаешь, маникюр сотрешь, а про прическу укладочную и говорить нечего, лучше косу заплести покрепче да под шапочку убрать.
Только тетке этого не объяснишь. Она каждый месяц как по расписанию звонит и начинает свое:
- Юленька, я тебя записала к Марине, помнишь Марину, она Ларисочке волосы делает? Завтра в три, я уже оплатила, так что изволь явиться. И ногти тебе там же сделают, а то ходишь, как... - тут она запинается, подбирая слово поострее. - Как трактористка какая-то.
Я обычно на это смеюсь. Давно научилась не обижаться.
- Теть Валь, ну какой маникюр? Я завтра на вызов в деревню, там корова телится может сложно. Мне эти ногти только мешают.
- Вот потому ты и не замужем! - тетка переходила в наступление, и голос ее делался таким противным, скрипучим, как несмазанная дверь. - Тридцать лет скоро, а ты все со своими собаками возишься! Кому ты нужна такая, худющая, серая, как мышь? Вон Лариска моя, любо-дорого посмотреть, всегда при параде, мужики оглядываются!
Лариска, надо сказать, и правда при параде. Ресницы наклеенные, губы накачанные, ногти такие, что ими можно консервы открывать. Ходит, цокает каблуками, а замуж почему-то все никак не выйдет.
Женихи разбегаются один за другим. Но тетке это невдомек, она свято верит, что дело в обертке, а не в начинке.
Я все это слушала, кивала, поддакивала, а сама думала о своем. О том, что вчера на прием привели лабрадора с застрявшей в горле костью, я еле вытащила, хозяйка плакала от счастья. О том, что скоро весна, надо бы на дачу съездить, мамины яблони проверить.
О том, что жизнь все-таки хорошая штука, даже когда тетка в нее лезет со своими советами.
А потом появился Олег.
Пришел ко мне на прием с дворнягой, нашел на улице, побитую, голодную, приволок лечить. Сам простой как три копейки, работает на стройке, живет в съемной квартире, машины нет, зато руки золотые и глаза добрые. Сидел рядом, пока я собаку осматривала, и все спрашивал:
- Больно ей?
- Страшно?
- Можно погладить?
- Можно, - ответила я. - Только осторожно, она напугана.
Он и гладил, бережно так, ласково, большой ладонью по худому собачьему боку. И на меня смотрел так же, внимательно, без оценки, просто смотрел. Не на ногти мои коротко стриженные, не на волосы в хвосте, не на халат с пятнами. На меня.
Потом он приходил еще, то с собакой своей, то просто так. Однажды принес кофе и пирожки, говорит, вы тут целый день без обеда, я подумал... Да так и остался, сначала до вечера, потом до следующего утра, а потом и вовсе навсегда.
Съехались быстро, жили душа в душу. Он мне ужин готовил, когда я с вызовов поздно возвращалась. Я ему рубашки гладила, хоть он и отнекивался.
Собака наша Найда, которую он тогда с улицы притащил, спала между нами на кровати и сопела в две дырочки.
Тетка, узнав про это все, пришла в ужас.
- Альфонс! - кричала она в телефон так, что я трубку от уха отодвинула. - Охотник за квартирами! Юля, ты совсем разум потеряла? Человек без гроша за душой, на стройке пашет, а ты его к себе пустила! Он же тебя обдерет как липку и бросит!
- Теть Валь, - ответила я спокойно, - он меня любит. И я его люблю. И квартира ему моя не нужна, он мне вчера предложил вместе на дом копить, за городом, чтоб для животных место было.
- Любит! - тетка аж задохнулась от возмущения. - Да таких любящих знаешь сколько?! Нагрянут, погреются, а потом - фьють, только и видели! Вот Ларисочка моя, она разборчивая, она абы с кем жить не станет!
Ларисочка, надо сказать, к тому времени уже очередного жениха проводила. Все оказывались недостаточно богатыми, недостаточно перспективными, недостаточно красивыми. Тетка при каждом расставании дочку утешала, мол, правильно, доченька, не разменивайся на мелочь, принца своего подождем.
А мы с Олегом жили себе, работали, по вечерам гуляли с Найдой в парке, по выходным ездили на дачу, он там мне беседку соорудил, да такую ладную, что соседи ахнули.
И однажды утром на даче, когда я кофе варила, а он яблоню подрезал, он вдруг вошел в дом весь в стружках и сказал:
- Юль, давай поженимся? Я так хочу, чтоб ты моей женой была. Официально. Чтоб все знали.
Я и согласилась. Чего тут раздумывать, когда все давно решено?
Свадьбу назначили на май, скромную, для своих. И вот тут-то тетка явилась во всей красе. Пришла накануне без звонка, без предупреждения, ввалилась и с порога выдала:
- Отменяй все! Слышишь, Юлия? Немедленно отменяй!
Я чайник как раз ставила, так и застыла с ним в руках.
- Здравствуй, теть Валь. Что отменять?
- Свадьбу свою! - она аж раскраснелась от праведного гнева. - Лариса должна выйти замуж первой, она старшая! Ты что, не понимаешь? Это неприлично! Это унизительно для нее!
Я чайник поставила на плиту, повернулась к ней.
- Теть Валь, Ларисе двадцать восемь, мне двадцать шесть. Какая она старшая?
- Она старшая! И вообще, я два года тебя кормила-поила, а ты мне так платишь? Собственную двоюродную сестру опозорить хочешь?
Вот тут я поняла, что надо ставить точку. Раз и навсегда.
- Слушай, ты меня два года кормила - это правда. Но я тебе за эти два года заплатила сполна. И уборкой, и работой, и тем, что все делала сама, лишь бы тебя не обременять. Никто никому ничего не должен. И свадьбу я отменять не буду. Хочешь - приходи, не хочешь - не приходи. Твое дело. А про "позор" это вообще чушь несусветная.
Тетка открыла рот, видно было, что слова у нее застряли где-то на полпути, не привыкла она к такому отпору. Думала, наверное, что я все так же буду кивать и соглашаться, как в детстве.
- Ты... Ты неблагодарная! - выдавила она наконец. -За мою доброту могла бы и навстречу пойти!
- Добро, теть Валь, делают по-другому. Как минимум, радуются, когда у человека все хорошо. А не тычут ему в нос своими жертвами при каждом удобном случае.
Она ушла, хлопнув дверью. На свадьбу, конечно, не пришла. Демонстративно. Напоказ.
А Лариска пришла.
Я ее сначала даже не узнала. Стоит у входа в ЗАГС какая-то девушка, тихая, скромная, платье простое, волосы в обычный хвост собраны, лицо почти без косметики. Смотрю, а это же Лариска моя! Только другая совсем.
- Юль, - сказала она дрожащим голосом, - я извиниться хочу. За все. За маму, за себя. Я понимаю, мы столько дров наломали...
Я ее обняла. Крепко-крепко, как сестру. Потому что какие бы ни были между нами обиды, а кровь-то одна. И жить с чужой виной на душе тяжело. Сама знаю.
- Ларис, - сказала я ей, - пойдем, я тебя с Андреем познакомлю. Это Олега друг, свидетель наш.
Андрей парень простой, веселый, работает с Олегом на одной стройке. Увидел Лариску и глаз отвести не смог. А она стоит, смущается, непривычная к себе такой, настоящей, без брони из косметики и наращенных ногтей. И вижу я, как он ей улыбается, как она ему отвечает, и понимаю, может, что-то и выйдет у них.
Уже после росписи, когда мы сидели в кафе маленькой компанией, Лариска подошла ко мне и сказала тихо:
- Знаешь, я всегда думала, что мама права. Что надо быть яркой, заметной, чтобы на тебя обращали внимание. А сегодня вот пришла такая, какая есть, а он смотрит на меня так, будто я красавица. Странно, да?
- Не странно, - говорю. - Правильно. Просто мы не товар на витрине. Мы же люди. И нас любят не за обертку, а за душу, которая внутри.
Она кивнула, задумалась о чем-то своем. А потом сказала:
- Я, наверное, тоже больше маму слушать не буду. Хватит.
Вечером, когда гости разошлись, а мы с Олегом остались одни, я вышла на балкон. Май пах сиренью и свежей землей. Где-то внизу лаяла собака, кричали дети, звенел трамвай.
Олег вышел следом, обнял меня сзади.
- О чем думаешь, жена?
Жена. Непривычное слово. Теплое.
- О том, - ответила я, - что у каждого своя стая, и надо уметь ее выбирать.
Он кивнул, хоть и не понял, наверное, всего. Но это и неважно. Главное - он рядом, и Найда наша где-то в комнате сопит. И весна за окном, и жизнь продолжается.
А тетка... Тетка, может, когда-нибудь поймет. А может, и нет. Но это уже не моя забота 👇ЧИТАТЬ ДОБРОЕ 👇