Я помню, как пахло в тот вечер — снег за окном и яблочный пирог в духовке. Такая, знаете, душевная нежность в воздухе. А внутри меня уже росло наше с ним чудо, размером с фасолинку. Я трижды перепроверила тест, и каждый раз две полоски улыбались мне, как счастливый смайлик.
«Саш, — позвала я из ванной, голос дрожал от восторга, — зайди на секунду».
Он вошел, вытирая руки о джинсы. «Что случилось?»
Я протянула ему тест. Он взял его, повертел в руках. Молчал так долго, что у меня защемило под ложечкой.
«Это… это ошибка, — наконец сказал он, не глядя на меня. — Мы же не планировали».
«Но это случилось!» — вырвалось у меня, и я уже потянулась его обнять, предвкушая, как сейчас он поймет, как обрадуется.
Он отшатнулся. Буквально на шаг. Но это было пространство, которое потом превратится в пропасть.
«Я не готов, — проговорил он четко, как будто читал инструкцию. — Совсем не готов. К детям, к такой ответственности».
«Но мы же семья, мы вместе справимся», — шептала я, чувствуя, как слезы подступают.
«Семья? — Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то холодное, чужое. — Я не хочу этого ребенка, Лен. И не хочу жизнь, которая будет после него».
Он ушел той же ночью. Собрал черную спортивную сумку, ту самую, с которой ездил в командировки. Словно и правда уезжал в командировку. На прощание сказал: «Одумаешься — позвони». И оставил меня одну с двумя полосками на тесте и разбитым миром.
Три года.
Три года бессонных ночей,первых шагов, слова «мама», первого зубика. Три года, когда я научилась чинить краны, убаюкивать одной рукой, а другой составлять отчеты, и плакать так тихо, чтобы не разбудить дочку. Я обрастала новой жизнью, как деревце корой. Было больно. Было одиноко. Но я крепла.
И вот он написал. Простое СМС: «Можно поговорить?»
Мы встретились в парке, где раньше гуляли. Он изменился, помягчел что ли. Глаза были уже не ледяные, а грустные.
«Лена, — начал он, вертя в руках стаканчик с кофе. — Я был идиотом. Я все эти годы… Я видел ваши фото у общей знакомой. Видел, какая она у тебя… Я все понял. Прости».
Я смотрела, как моя Алиска копошится в снегу, лепит свой кулич.
«Я хочу вернуться, — продолжил он, и в его голосе прорвалась та самая теплота, которой мне так не хватало тогда. — Хочу знать свою дочь. Хочу быть с тобой. Мы можем все начать заново».
Раньше я мечтала услышать эти слова. Представляла, как расплачусь от счастья, кивну, брошусь ему на шею. Но сейчас внутри было тихо. Пусто, где раньше болело.
Я посмотрела на него прямо.
«Саша, ты помнишь, как уходил?»
«Помню.И каюсь каждый день».
«Ты сказал тогда:«Одумаешься — позвони». Знаешь, я действительно одумалась. Я одумалась, когда одна ходила на УЗИ и слышала, как бьется ее сердечко. Когда рожала и некому было держать меня за руку. Когда она болела, а я сутками не смыкала глаз».
Я сделала паузу, собирая мысли в аккуратные, твердые предложения.
«Я одумалась и поняла, что семья — это не про то, чтобы быть вместе, когда легко. Это про то, чтобы остаться, когда страшно. Тебя не было, когда было страшно. Ты выбрал себя. И это твое право. Но теперь у меня есть право выбрать нас — меня и ее».
Он побледнел. «Ты меня не прощаешь?»
«Прощение — не магический ключ, который отпирает дверь обратно, — сказала я мягко. — Я простила. Ради своего спокойствия. Но вернуть ничего не могу. Ты опоздал. Не на три года. Ты опоздал в ту самую ночь, когда отвернулся от нас».
Он ушел, сгорбившись. А я подошла к дочери. Дочка протянула мне мокрый, нелепый комок снега: «Мама, смотри, пирожок!»
Я взяла этот «пирожок», обняла свое теплое, пахнущее детством и морозцем чудо. И почувствовала под ногами твердую, настоящую почву. Ту самую, которую когда-то выбили из-под моих ног. Я построила ее сама. Кирпичик за кирпичиком. Со слезами, страхом и бесконечной любовью.
И на эту землю я больше никого не впускала. Кроме того, кто был ей верен с самого первого дня. Кроме нее. Кроме себя.