Год минул с того времени, как Репрев перешел служить к Риммону. Нельзя сказать, что служба тяготила его или воину недоставало сражений. Всего этого было предостаточно. Он уже давно понял: истинной властью известного мира обладает только его хозяин, и достигает он этой власти шантажом, свирепыми и изощренными расправами над неугодными, подкупом и игрой на человеческих слабостях, а главное — атмосферой страха, царившей среди самых важных персон, среди тех, кто знал: над властью сената и императора есть другая, невидимая и могущественная сила. Репрев понимал, что с тех пор, как он поступил на службу к Риммону, он и сам является инструментом этой всепроникающей силы. Он вызывает на дуэли тех, кто попытался противостоять его хозяину, и они не могут не принять вызов. Отказ от поединка равен утрате чести, а согласие означает неминуемую смерть. Репрев знал, что перед самой дуэлью Риммон отправляет к его сопернику своего писаря и тот предлагает компромисс, основанный на уступке. Были те, кто отказывался, но большинство все же выбирали жизнь. Только теперь это была уже жизнь раба. Воля к власти у него была полностью раздавлена, и он подчинялся воле победителя.
Репрев четко видел и то, как эта изуверская власть может моментально покарать любого. Риммон внимательно следил, чтобы все нити управления были в предельном тонусе, а сам этот зловещий паук сидел в центре сплетенной им паутины, мгновенно улавливая каждую вибрацию.
Созерцая все это, Репрев понял, что существует управление, которое видят все, и сокрытая — истинная и абсолютная власть, которая не видна простым смертным, но она вездесуща и не оставляет зазора для сопротивления и даже расслабленности. Риммона слушались все, и его приказы выполнялись мгновенно. О нем молчала история, его не поминали на заседаниях сената, простой люд даже не помышлял о том, что такая сила вообще возможна. Но именно он был правителем и полным хозяином Рима, а также всех римских провинций. Репрев часто слышал, что хозяин получает донесения даже из тех уголков мира, над которыми не властен Рим. И по характеру донесений он делал вывод, что во всех землях за пределами влияния империи Риммон имеет столь же неограниченную власть. Его хозяин был злом, в этом не оставалось сомнений, но он был самым сильным правителем из всех, кого Репрев знал, кого видел и о ком слышал. Цель казалась достигнутой. Он — лучший воин самого сильного властелина мира.
Репрев все так же возлежал на ложе у парапета обширной террасы под густой тенью кипариса и, рассуждая об этом, рассматривал один из браслетов, подаренных ему Хозяином. Среди вкраплений дорогих самоцветов и тонкой чеканки были выгравированы два слова: «Malum granatum». Этот девиз, как и само изображение плода граната в форме сердца, он уже не раз видел в доме Риммона. Это было вполне объяснимо, ведь и само имя Хозяина в переводе с еврейского — гранатовое яблоко. Однако слово «granatum» буквально означало «зерна», а вот под словом «malum» латиняне одновременно подразумевали и яблоко, и зло. Он вгляделся в золотой барельеф браслета. Человеческие фигурки словно росли из раскрывающихся гранатовой россыпью плодов, и их головы, сами становясь перезрелыми гранатами, лопались и рассыпались на красные камушки, которые, падая, расползались, становясь головами змей. «И правда, семена зла», — едва улыбнувшись, подумал воин.
В комнате, к которой примыкала терраса, послышались голоса. Среди мраморных колонн показались хозяин и человек, которого Репрев видел уже не раз. Его сгорбленное и тщедушное тело едва держалось на кривых и тонких ногах, покрытых густыми черными волосами. Голова неправильной формы словно была когда-то отрезана, а потом снова пришита в неестественном повороте изогнутой шеи. Саму шею охватывал широкий кожаный ошейник, от высокого и выпуклого лба к затылку тянулась проплешина, а над огромными лопоухими ушами в разные стороны торчали остатки некогда, видимо, густой курчавой шевелюры. Рот его был искривлен в фальшивой улыбке, а крупные желтые зубы словно мешали рту полностью закрываться. Но самыми примечательными в этом человеке были его глаза. Маленькие черные буравчики, близко посаженные к крючковатому носу, злобно сверкали из-под густых и лохматых черных бровей. Один глаз сильно косил, и, очевидно, поэтому невозможно было понять, выражает его лицо крайнюю ненависть или льстивую услужливость. Глядя на него, Репрев в очередной раз поймал себя на мысли, что этому странному человеку совершенно невозможно заглянуть прямо в лицо.
В тонких и узловатых пальцах он держал замусоленный пергамент и что-то горячо говорил Хозяину. Он был его писцом, секретарем и чем-то типа соавтора свитков, которые постоянно носил при себе. Риммон называл его Пучио, словно подчеркивая малый рост писца.
— Рабы должны принять свою участь безоговорочно, именно исходя из его заветов. Так они навсегда останутся рабами. Никаких братьев и сестер, только рабы и хозяева, — суетливо, пискляво и картаво тараторил Пучио.
— Согласен, что подавить в себе раба будет самой сложной для них задачей, но так будет не всегда, — задумчиво отвечал Хозяин. — Однако пиши именно так, как ты говоришь. Мне нравятся эти твои мысли.
Увидев Репрева, собеседники явно стушевались. Хозяин кивнул воину, писец злобно зыркнул, и они отошли к массивному дубовому столу, где Пучио разложил свои свитки и снова принялся что-то объяснять Риммону.
Спустя час секретарь удалился, семеня своими кривыми и слабыми ногами, а Риммон вышел на террасу к Репреву.
— О чем задумался мой непобедимый воитель? — спросил он, явно пребывая в хорошем расположении духа.
— Я размышлял о твоей силе и поражался тому, как ловко и умело ты правишь не только империей, но и теми землями, которые не входят во владения Рима.
— Да, — самодовольно ответил хозяин, — я правлю ими всеми и буду править во все времена. И ты всегда будешь мне помогать в этом.
— Всегда? Но ведь я смертный, — взволнованно произнес воин.
— Смерть — не для каждого смертного. Те, кто служит мне верой и правдой, неуязвимы для старости, болезней и даже смерти.
— Так, значит, ты бог, который может все?
— Я… — тут Риммон как-то неуверенно замялся, но вскоре ответил: — Да, я, пожалуй, и есть ваш бог.
— Самый сильный среди богов? — не унимался Репрев.
На бледном землистом лице Хозяина нервно задвигались желваки. Пауза явно затянулась. Риммон видел, что его воин ждет ответа, однако он молчал и лишь сильнее мрачнел лицом.
Репрев тоже кое-что видел. Творилось странное и небывалое. Тот, кого он считал самой высокой и непобедимой силой, мялся и тянул с ответом, который еще минуту назад самому Репреву казался очевидным. И тут воин произнес свой роковой вопрос:
— Или тот бог, которого так боится Стрикс, сильнее тебя?
Риммон преобразился в доли секунды, сверкая желтыми глазами, с лицом, перекошенным звериной яростью, он впервые заорал на воина в припадке истерики:
— Кто рассказал тебе о нем?!
— Мамея, мать императора, — спокойно ответил Репрев.
— Безмозглая дура, я так и знал, что она изменница! Сдохнут оба бесславной смертью, и она, и ее бестолковый сынок!
Риммон, полностью утратив самообладание, метался по террасе, словно раненый лев по арене Колизея. Вновь подбежав к воину, он уже не кричал, а шипел:
— Что она наговорила тебе еще?!
— Ничего особенного. — Воин взял со столика гроздь винограда и положил в рот оторванную виноградину, а потом тихо и равнодушно ответил: — Она говорила, что христиане единственные знают о тебе, но не боятся тебя.
— Не боятся! — в бешенстве прохрипел уже сорванным голосом Риммон. — Вот чем закончились послабления в их преследованиях, инспирируемые Мамеей и ее полоумным сынком! Ну ничего, месяца не пройдет, и у Рима будет новый император! И львы всех арен империи еще насытятся плотью этих непокорных людишек.
— А еще, — молвил воин, словно не обратив внимания на явный срыв своего хозяина, — императрица сказала мне об их талисмане, которого якобы ты боишься.
— Ты видел этот талисман? — с торопливым волнением спросил Риммон.
— Она подарила его мне, когда я покидал службу императору.
Лицо Риммона стало таким глупым и растерянным, словно он принялся решать в уме сложнейшую задачу греческих математиков и осознал, что абсолютно заблудился в поисках ответа.
— И где он? — приглушенным шепотом спросил Риммон своего воина.
— Медальон всегда при мне, это же прощальный дар императрицы, — невозмутимо ответил Репрев, отрывая виноградину за виноградиной.
Затем он не спеша погрузил свою могучую руку за отворот туники и извлек подарок Мамеи.
То, что произошло дальше, было совершенно неожиданным для Репрева. Медальон засветился теплым и приятным светом такой чистоты, какой бывший преторианец еще не видел в своей жизни. Свет этот, словно жар от гигантской жаровни, опалил Риммона, который, закрыл лицо руками и бросился с террасы, на бегу покрываясь волдырями ожогов. Мир, незыблемый для Репрева еще час назад, ойкумена, в которой его Хозяин был безраздельным владыкой и главным божеством, — все это в один момент рухнуло.
Не планируя объясняться, в тот же день воин собрал свои скромные пожитки, оставил на столике золотые браслеты с гранатами, подаренные ему при вербовке на службу, и отправился на поиски того, чей символ был изображен на подаренном императрицей талисмане.
Он не знал еще, куда ему идти и где искать, но он четко знал, что тот бог, в которого верили его возлюбленная и ее отец, и есть самый сильный, могущественный и, видимо, единственный настоящий Господин мира.
Продолжение следует...