Очень скоро, когда все было улажено с документами и оформлением, Анна переехала из реабилитационного центра в пансионат «Рассвет». Этот дом был был хорошим местом: чистым, светлым, с добрыми сиделками. У Анны была своя комната. Её навещали отец и Дима. Мачеха приезжала редко, всегда с коробкой печенья и разговорами о том, как тяжело и дорого всё устроить.
Анна жила, стараясь не думать о прошлом. Вернее, не жила, а существовала. Она училась по аудиокнигам, осваивала шрифт Брайля. Но была как фарфоровая кукла — прекрасная, но безжизненная. Главная часть её души осталась там, под колёсами, в день, когда погибла Лира. Она носила эту мысль в себе, как траур.
Однажды, во время занятия в сенсорном саду пансионата, где Анна училась различать растения по запаху и текстуре, одна из девушек-соседок, слабовидящая, заговорила:
—Вы слышали дикую историю? Мне подруга из службы отлова рассказала. Неделю назад из приюта «Добрые руки» сбежала собака. Лабрадор. И не просто сбежала — её искали, но она как в воду канула. А в приюте сказали, что её сдали хозяева после какой-то аварии, а собака, говорят, только и делала, что смотрела на дверь и ждала. Ждала свою девочку, насколько я поняла. Представляешь? Сбежала искать. Породистая, с поводырской подготовкой. Её бы легко найти — чип же. Но она где-то прячется. Наверное, всё ещё ищет.
Анна замерла.Сердце в груди вдруг забилось с такой силой, что она услышала его стук в ушах.
— Какого… цвета? — с трудом выдавила она.
— Рыжая, вроде. И лапа была повреждена.
Мир вокруг Анны поплыл. Ложь. Отец и мачеха солгали. Лира жива. Лира ищет её.
— Что с тобой? Ты белая как полотно! — испугалась девушка.
Но Анна её уже не слышала. Внутри, где долгое время жило отчаяние, среди обломков горя и предательства, пробился первый, хрупкий и яростный росток надежды. Потому что где-то там, в огромном, холодном и опасном городе, раненая, голодная и одна, брела её Лира. И они должны были найти друг друга, прежде чем это сделает кто-то другой — или случится что-то непоправимое. Анна очень надеялась, что добрые люди помогут Лире в дороге, не оставят несчастную, израненную собаку без крошки хлеба и человеческого тепла. А тем временем…
****
Ветер на плато был не гостем, а постоянным жильцом. Он гудел в щелях древних стен, свистел в пустых глазницах оконных проемов и сгибал в поклоне вековые сосны, окружавшие монастырь. Место носило громкое название «скит», но на деле было медленно возвращавшимся земле каменным сердцем, заброшенным и почти забытым. Здесь время текло иначе — не часами, а тишиной, да сменой сезонов на выцветших фресках.
В одной из немногих целых келий жил Матвей. Тридцать пять лет на его лице высекли глубокую, окончательную усталость. Он двигался по своему малому миру — комната, двор, колодец, дровяной сарай — с точностью и бесчувственностью автомата. Подъем на рассвете. Холодная вода. Механическая рубка дров, пока мышцы не горели огнем, выжигая все мысли. Простая еда. И тишина. Густая, давящая, которую он сам же и культивировал.
Бывший военный врач, капитан медицинской службы, он носил в себе пустоту, выжженную адреналином, кровью и беспомощностью. От того мира остались лишь кошмары, прорывавшиеся сквозь алкогольный сон, да непроизвольная дрожь в руках, когда где-то вдалеке грохотал грузовик, напоминая артобстрел.
Единственным, с кем он иногда разговаривал, был монах-смотритель Иоанн. Старик, чье лицо напоминало кору старого дуба, а глаза видели не вглубь пространства, а вглубь человека. Он не докучал, не лез с утешениями. Просто был. Иногда приносил хлеб, иногда — книгу в потрепанном переплете. Иногда молча сидел на камне у ворот, словно сторожил не монастырь, а самого Матвея от чего-то окончательного.
Однажды вечером, когда Матвей уже гасил керосиновую лампу, готовясь заглушить предрассветные мысли дешевой водкой, в дверь постучали. Негромко, но настойчиво.
— Войди, — хрипло бросил Матвей.
Дверь скрипнула. На пороге стоял Иоанн, а у его ног, прижавшись к потрепанному подряснику, сидела собака. Вернее, не собака даже — скелет, обтянутый грязной, мокрой шерстью цвета ржавчины. Она вся дрожала мелкой, непрекращающейся дрожью. В темных, огромных глазах стояло какое-то человеческое, глухое отчаяние. На передней лапе, присогнутой, темнела старая, нечистая повязка.
Матвей молчал. Он смотрел на собаку, а видел другое: взгляд раненого бойца из-под палатки полевого госпиталя. То же немое вопрошание, та же агония.
— У ворот подобрал, — тихо сказал Иоанн. Его голос, всегда ровный, сейчас звучал особенно бережно. — Долго сидела, не уходила. Смотрела. Как будто ждала, что её впустят.
— Отвези в деревню. Выброси на дороге. — Матвей отвернулся, берясь за бутылку на грубом столе. Рука, к его ярости, дрогнула.
— В деревне её либо пристрелят, как бешеную, либо затравит свора, — Иоанн не двигался. — Она ранена. И не от драки. Сбита, что ли, была.
— Не моя проблема. Я не ветеринар. — Ложь далась тяжело. Его медицинское знание, ненавистное и острое, уже автоматически оценивало состояние животного: истощение, обезвоживание, вероятный закрытый перелом, признаки стресса.
— Знаю, что не ветеринар, — старик сделал шаг внутрь, и собака, жалко подволакивая лапу, проскользнула за ним, будто ища последнего укрытия. — Ты врач. Ты можешь помочь живой душе. Она не осудит.
Матвей замер, сжимая горлышко бутылки. «Не осудит». В этих двух словах была вся его история. Осудили другие. Осудило начальство за тот приказ, который он не мог не выполнить. Осудили родные погибших, чьи глаза он до сих пор видел. Осудил он сам себя, каждый день, каждый час.
— Что ей нужно? — скрипнул он, всё ещё не глядя на них.
— Кров, немного еды и молчания. Того же, чего и тебе, — Иоанн наклонился, легонько тронул собаку за голову. Та не отстранилась, лишь прикрыла глаза. — У неё во взгляде… знакомая печаль, каки у тебя. Две одинокие души в одной пустыне — не случайность.
Матвей резко обернулся.
— Не неси ерунды! Я не собираюсь никого приручать. Никто мне не нужен.
— Вот и она, похоже, так думает, — парировал монах. — Посмотри на неё.
Матвей нехотя опустил взгляд. Собака сидела, опустив морду между лап, но её взгляд, полный бездонного терпения и непонятной надежды, был устремлен прямо на него. Она не просила. Она просто… была. И в этой немой покорности судьбе было что-то настолько знакомое, что у него свело желудок.
— На ночь, — хмуро бросил он. — Утром заберешь.
— Как скажешь, — Иоанн кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то вроде слабой улыбки. Он вышел, тихо притворив дверь.
В келье воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием печки, тяжелым дыханием Матвея и тихим, прерывистым поскуливанием собаки. Она не двигалась с места.
— Чё..т, — выдохнул Матвей. Он отставил бутылку. Подошел к полке, взял миску, налил воды из кувшина. Поставил на пол в метре от животного. — Пей.
Собака осторожно, будто боясь спугнуть удачу, приподняла голову. Понюхала воздух. Потом, превозмогая слабость, подползла и стала лакать, торопливо, захлебываясь, не отрывая взгляда от него.
Матвей сел на свою походную кровать и закрыл лицо руками. В ушах стоял навязчивый гул — шум вертолетов, голоса, вой сирен. Он пытался загнать их обратно, в ту яму, откуда они вылезали. А потом услышал новый звук: тихое, робкое шарканье. Он развел пальцы.
Собака, допив воду, не вернулась на свой коврик. Она подползла совсем близко и, с невероятной осторожностью, положила свою тяжелую, теплую голову ему на ботинок. И вздохнула. Такой глубокий, проникновенный вздох, будто сбросила непосильную ношу. Дрожь по телу её почти прекратилась.
Прикосновение было как удар током. Но не болезненный, а странно… освобождающий. В этой немой просьбе о защите, в этом жесте доверия со стороны такого же израненного существа, была абсолютная, безмолвная правда. Она его не осудила. Она пришла.
Матвей не оттолкнул её. Он сидел, глядя в потолок, чувствуя тяжесть собачьей головы на своей ноге. Алкогольное оцепенение отступило, сменившись новой, незнакомой и пугающей ясностью. Снаружи завывал ветер, гоняя по двору последние сухие листья. А в келье, у его ног, уже спала, наконец согревшись, рыжая собака без имени. И Матвей понимал, что монах принес ему не животное. Он принес ему крест. Или спасательный круг. Различить было пока невозможно. Ясно было одно: тишина в его каменном мешке закончилась навсегда. А где-то далеко, на окраине города, в теплой, но безрадостной комнате пансионата, девушка по имени Анна впервые за долгие недели заснула, держа в руке старый собачий ошейник, и во сне ей почудился далекий, знакомый запах мокрой шерсти и доверия.
****
Первые дни были тихой войной на истощение. Матвей и рыжая собака, которую он упорно не называл по имени, жили в келье, как два призрака, случайно занявшие одну комнату. Он делал вид, что её нет. Она, забившись в угол на старом половике, который дал ей Иоанн, лишь изредка поднимала глаза, следя за его движениями. Но её взгляд был не пустым — в нём была концентрация. Она изучала его.
Матвей лечил её лапу с суровой, профессиональной отстраненностью, будто перед ним был учебный манекен. Очистил старую рану, наложил свежую, тугую повязку. Готовил кашу с мясом, но ставил миску так, будто выполнял неприятную обязанность. Он почти не смотрел на собаку, но ночью, когда его душили кошмары, он просыпался от того, что чувствовал на себе этот пристальный, тёплый взгляд из темноты. Она не подходила. Просто смотрела. И в этом взгляде не было ни страха, ни оценки — лишь тихое, безмолвное соучастие.
Переломным стал вечер, когда ветер выл так, словно хотел сорвать с горы последние камни. Матвей сидел у потухающей печи, сжимая в руке фотографию, которую никогда никому не показывал. На ней были молодые лица в камуфляже, улыбки, которые уже никогда не повторятся. Волна воспоминаний, горьких и беспощадных, накрыла с головой. Он не плакал годами. Слезы казались ему предательством, непозволительной роскошью для того, кто выжил. Но тут, в полной тишине, кроме воя стихии, давящая тяжесть стала невыносимой. Он согнулся, закрыв лицо руками, и тихие, беззвучные рыдания вырвались наружу. Это были слезы вины, ярости и бесконечной усталости.
И тогда он почувствовал тепло. Сначала легкое касание шерсти к его колену. Потом — мягкую, тяжелую голову, осторожно положенную ему на ноги. Собака не скулила, не пыталась лизнуть. Она просто легла, отдавая свое тепло и немое присутствие. Она дышала ровно и глубоко, и это дыхание стало якорем в бушующем море его горя.
Рука Матвея, будто сама по себе, опустилась на её голову, нащупала шелковистую шерсть за ухом и мужчина заговорил. Сначала это были обрывочные, хриплые слова, больше похожие на ругань.
— Зачем… Зачем ты здесь? Чего тебе надо? Убирайся к чё..ту… Все убирайтесь…
Но его пальцы непроизвольно продолжали гладить её, а голос терял злость, становясь сломанным и усталым.
— Они все там остались… Я должен был… Я не смог… Понимаешь? Не смог!
Собака прижалась головой крепче, издав тихий, понимающий стон. Она не понимала слов, но запах его боли — та самая смесь старой крови, пота отчаяния и солёных слез — был ей знаком. Она вдохнула его и приняла, не осудив.
Теперь все стало иначе. Молчаливое перемирие сменилось странным, невысказанным союзом. Матвей начал разговаривать с приблудившейся собакой по-настоящему.
— Есть хочешь? Лапа не болит? Сегодня снилось опять… горящий двор. Иоанн говорит, надо молиться, а я не помню, как.
Она слушала, уложив морду на его колени или лежа у его ног у печи, и её спокойное присутствие стало бальзамом. Под её внимательным взглядом мир в келье изменился. Матвей, сам того не замечая, стал прибираться тщательнее. Достал запылившиеся книги. Однажды вечером, когда солнце садилось за горы, окрашивая стены в багрянец, он поставил на стол два стакана — себе с чаем, ей с водой — и сел у окна.
— Закат красивый, — тихо сказал он, глядя в сторону собаки. — Рыжий, как ты.
Силы возвращались к Лире быстро. Она начала встречать Матвея у двери, виляя хвостом, но без назойливости — будто чувствовала его границы. Лира выходила во двор, бегала, всё ещё слегка прихрамывая, но с каждым днем увереннее. Но истинный её дар, странный и пугающий, открылся позже…
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц.
Победители конкурса.
«Секретики» канала.
Самые лучшие и обсуждаемые рассказы.