Жизнь Анны была выткана из звуков, запахов и прикосновений. И самым главным, самым верным проводником в этом мире теней была ее собака Лира. Их понимание друг друга не требовало слов, не нуждалось во взглядах. Достаточно было легкого движения поводка, едва слышного повизгивания или теплого давления мягкого бока о ногу. Лира была не просто собакой-поводырем. Она была глазами, которые смотрели внутрь, в самую душу, где таилась старая, затянутая рубцом боль.
Тот день начался как обычно. Утро пахло остывшим чаем отца, резким одеколоном мачехи и сладким ароматом детской шампуни. Шестилетний братишка влетел в комнату Анны, как ураган.
— Анна, смотри, что я нарисовал масляными красками! — восторженно крикнул он и тут же споткнулся о собственную торопливость. — Ой… Ну, ты поняла!
Анна улыбнулась,протянула руку и нащупала взъерошенную детскую макушку.
— Поняла. А я «смотрю» руками. Давай свою картину.
Она провела пальцами по листу бумаги.Грубые, жирные линии, скорее всего, коричневый — папа. Поменьше, с какими-то палочками вместо рук — это он, Дима. Еще один силуэт… Анна замедлила движение. Рядом с Димой был кто-то высокий, с треугольной юбкой. Мама? Нет, не ее мама. Ее мама осталась только в запахе духов на старой фотографии и в тихом шепоте памяти. Это была Наталья Григорьевна – мачеха Анны. Анна аккуратно отодвинула рисунок.
— Красиво, Димуль. Папа будет рад.
— А ты?
— И я тоже, — солгала она ласково.
На кухне царила знакомая напряженная тишина, которую нарушал только стук ножа по разделочной доске и всхлипывания Димы, которому мать что-то запрещала. Лира, сидя у ног Анны, издала глухое, едва слышное урчание — ее барометр семейной погоды.
— Опять эта шерсть по всей квартире, — раздался холодный, отточенный голос Натальи Григорьевны. Она не обращалась прямо к Анне, но каждое слово было направлено точно в цель. — И запах. Везде этот собачий запах. Игорь, я больше не могу. У нас ребенок, чистота должна быть идеальной.
Отец, Игорь Константинович, тяжело вздохнул. Этот звук, похожий на звук тушения внутреннего пожара — Анна слышала слишком часто.
— Наташ, она не линяет так уж сильно. И Лира обучена, она…
— Она занимает место! — голос мачехи заострился. — И времени, и сил, и денег. Врачи сказали — состояние Анны стабильное. Могла бы и тростью обходиться, как другие. Пора бы уже и самостоятельнее быть, а не цепляться за животное.
Анна инстинктивно сжалась. Лира тут же мягко ткнулась носом в ее колено.
— Я не цепляюсь, — тихо, но четко сказала Анна. — Она мне помогает жить.
— Жить? — Наталья Григорьевна фыркнула. — Сидеть в четырех стенах и бояться лишний раз на улицу выйти — это ты называешь жизнью?
— Хватит! — рявкнул отец, и все замолчали. Потом его голос стал виновато-уставшим. — Аня, дорогая, может, сходишь в парк? Погода хорошая. Лире тоже движение нужно.
Это был не вопрос, а приказ к отступлению. Тактика выжженной земли. Убрать источник раздора с глаз долой. Анна кивнула, не сказав больше ни слова.
****
Парк был их царством. Здесь Анна всегда дышала полной грудью. Здесь она была не обузой, не проблемной слепой 19-летней девушкой, а просто Аней, у которой есть удивительная собака. Она запомнила каждый поворот аллеи, каждый скрип качелей, каждый шумок ручья. Лира вела ее уверенно, но нежно, время от времени поглядывая на хозяйку умными карими глазами, в которых читалась бездна преданности.
Они остановились на любимой скамейке у большого клена. Анна сняла поводок, давая Лире возможность обследовать близлежащие кусты.
— Вот и наши неразлучники, — раздался приятный баритон. Это был дядя Миша, старый шахматист, который всегда сидел здесь. — Красавица Лира, героиня Анна. Как дела, солнышко?
— Все как всегда, дядя Миша, — улыбнулась Аня.
Они разговорились о погоде,о новых книгах, которые Анна слушала в наушниках. На мгновение она забыла о напряженной тишине квартиры, о колючих словах мачехи. Это был мирок покоя, выстроенный на доверии к собаке и доброте случайного знакомого.
Но время шло и пора было возвращаться. Анна встала, свистнула Лиру. Собака тут же подбежала и заняла свое место у левой ноги. Они двинулись к выходу из парка, к пешеходному переходу через не слишком оживленную улицу.
Анна сосредоточилась. Шум машин вдалеке, привычный маршрут. Лира подвела ее к бордюру и замерла — их стандартный сигнал. Девушка наклонилась, потрепала собаку за ухом.
— Хорошая девочка. Домой.
Она сделала шаг на проезжую часть, уверенная, что дорога свободна. Лира в этот момент издала резкий, тревожный лай — не предупреждающий, а почти панический. И рванула вперед, пытаясь заслонить собой Анну. Последовало несколько событий одновременно, слившихся в какофонию ужаса.
Оглушительный, разрывающий мир визг тормозов, который казался бесконечным. Дикий, нечеловеческий крик — позже Анна с ужасом поняла, что это кричала она. Громкий, металлический удар, от которого содрогнулась земля. И лай Лиры — яростный, отчаянный, беспомощный.
Анну отбросило на обочину .Боль пронзила бок, звон в ушах заглушал все. Она пыталась вдохнуть, но в легких будто не было воздуха. В хаосе звуков она выхватывала обрывки: чужие крики «Вызовите скорую!», сдержанные ругательства, плач.
— Лира… — прохрипела она. — Лира, ко мне!
Вместо привычного мягкого толчка в ладонь она услышала только скулеж. Близкий, совсем рядом. Собака пыталась подползти, но не могла. Анна потянулась рукой в сторону звука и нащупала теплую, влажную от чего-то липкого шерсть. Лира лизнула ее по пальцам — короткий, быстрый, дрожащий язык. Потом в шуме приближающихся сирен четко,слишком четко прозвучал мужской голос, нервный и злой:
— Да откуда она взялась?! Слепая что ли, совсем? Собака кинулась под колеса, я увернулся, а она…
И еще один голос,женский, перекрывая первый, прошивая всю боль и хаос ледяной иглой:
— Господи, да это же та девушка с собакой-поводырем… Но почему она одна? Где же была ее собака? Почему не остановила?
Эти слова вонзились в сознание Анны острее любой физической боли. Почему не остановила? Предательский, чудовищный вопрос. Она сжала пальцы в шерсти Лиры, чувствуя, как тело собаки судорожно вздрагивает.
— Нет… — шептала она, теряя связь с реальностью. — Нет, Лира, это не ты… Это я…
Тьма,которая всегда была ее спутницей, теперь накатила волной, густой и беспощадной. Последним, что она ощутила, прежде чем погрузиться в небытие, был тихий, прерывистый стон Лиры у ее щеки и далекий, нарастающий вой сирены, за которым уже слышались иные, приближающиеся шаги — быстрые, решительные, чужие.
*****
Белая больница пахла антисептиком, страхом и тишиной, которую лишь подчеркивали механические звуки аппаратуры. В палате реанимации, за стеклом, лежала Анна. Её тело, укутанное гипсом и опутанное проводами, казалось маленьким и беззащитным, как у птицы, попавшей в ураган. Лицо бледное, с синяками под закрытыми глазами. Она не приходила в сознание уже несколько дней.
В соседней комнате для родственников царила иная буря. Игорь Константинович Двойский, некогда крепкий, уверенный в себе мужчина, казался ссохшимся. Он сидел, уставившись в пол, и мял в пальцах клочок бумажки.
— Инвалидное кресло, Игорь, — голос Натальи Григорьевны звучал как скребущий металл. Она не плакала. Она вычисляла. — Пандусы. Пожизненный уход. Она и так была обузой, а теперь… Теперь это навсегда. Ты понимаешь? Навсегда!
— Перестань, — глухо пробурчал отец. — Она жива. Врачи говорят, шансы есть.
— Какие шансы?! — Наталья всплеснула руками. Её каблуки отчаянно стучали по линолеуму. — Шансы стать вечным ребенком, за которым нужно ухаживать, как за Димой? У нас свой сын! Нам нужны силы и деньги на него! А что теперь? Все бросить и посвятить жизнь кал…ке?
Игорь поднял на неё воспаленные глаза.
— Она моя дочь, Наталья.
— А я твоя жена! И Дима — твой сын! — она присела перед ним, снизив голос до ядовитого шепота. — Она взрослая. Ей девятнадцать. Государство должно помогать. Есть интернаты, пансионаты… Специализированные. Где за ней будут ухаживать профессионалы. А мы… Мы будем навещать. Это будет лучше для всех. Для неё в том числе.
Отец смотрел куда-то сквозь неё, и в его взгляде читалась страшная, предательская слабость — желание сбежать от невыносимой тяжести.
— А Лира? — вдруг спросил он, будто хватаясь за последнее знакомое. — Собака… она тоже пострадала. Перелом лапы, ушиб…
Имя собаки будто подожгло порох в Наталье Григорьевне.
— Лира?! — она вскочила. — Ты ещё об этой тв…ри вспомнил?! Из-за неё всё и произошло! Анна на неё полагалась, а она её подвела! Она — живое напоминание об этом кошмаре! Каждый день, видя её, Анна будет снова и снова переживать аварию. И мы все тоже!
Она сделала паузу,подбирая убийственные слова.
—Представь: Анна просыпается. Она сломана. И первое, что она захочет — свою собаку. А собака эта, травмированная, будет визжать, скулить, требовать ухода. Кто за ней будет ходить? Я? Ты? А работать кто будет? Это последнее, что нам нужно. Нужно… избавиться от этого напоминания. Для общего блага, а особенно для блага Анны.
Игорь закрыл лицо руками.
— Убить? — прошептал он.
— Что ты! — в голосе мачехи прозвучала фальшивая жалость. — Кто говорит об убийстве? Её нужно просто… удалить, отдать в приют. Ещё молодая, породистая, её быстро возьмут. У неё будет новый хозяин, новая жизнь. А у нас… у нас наконец-то будет покой.
Отец Анны сдался и несчастная Лира отправилась в приют для собак.
****
Домом Лиры теперь стала клетка размером два на три метра. Боль в перевязанной передней лапе тупо ныла, но она была ничто по сравнению с другой болью — внутри. Мир потерял смысл, запах, ориентиры. Он состоял из чужих голосов, лязгающих замков, запаха моющих средств и отчаяния других собак.
Её привезли сюда на рассвете. Игорь не смотрел ей в глаза. Наталья Григорьевна держалась от неё подальше.
— Вот документы, — сказал тогда отец, голос у него был пустой. — Очень хорошая собака. Поводырь. Но… сейчас не нужна.
Волонтёр, молодая девушка, удивленно посмотрела на них.
— Она же травмирована. И возраст… Переучивать сложно. Вы уверены?
— Уверены, — отрезала Наталья Григорьевна. — Нам её больше содержать негде.
Лира ждала. Она ждала весь день, прислушиваясь к каждому шагу. Она знала — Анна придёт. Анна найдет её. Анна не оставит. Она была плохим проводником, она не уберегла, но она исправится. Целыми днями, в ожидании хозяйки, Лира вылизывала свою больную лапу и скулила, глядя на дверь.
Прошли дни, но Лира не переставала ждать. Преданное сердце отказывалось верить. Она отказывалась от еды, лишь пила воду. Лежала, уткнувшись носом в угол клетки, и дышала — пыталась уловить в потоке чужих запахов хоть крупицу знакомого: запах дома, запах Анны, запах их совместной жизни.
— Бедняга, тоскует, — вздыхали волонтёры. — Ни на кого не смотрит. Как будто ждёт кого-то одного.
Однажды вечером, когда приют затих, Лира подошла к решётке. Засов был старый, с люфтом. Кто-то забыл его как следует задвинуть после уборки. Инстинкт, древний и мощный, проснулся в ней — инстинкт поиска своей стаи, своего человека. Она уперлась здоровым плечом в прут и надавила изо всех сил. Металл скрипел, но поддался. Пространства было впритык, швы на лапе горели огнем, но боль отступила перед всепоглощающей целью: найти.
Она выскользнула в коридор, затем — через не до конца закрытую дверь для персонала — во двор, а оттуда, под забором, в мир. Лира спешила к своей хозяйке, которая как раз пришла в себя и потихоньку начала осознавать что произошло…
Анна молчала… Молчала, когда отец, плача, рассказывал о чудесном спасении. Молчала, когда врачи объясняли долгий путь реабилитации. Она спросила только одно, первый же день, когда смогла говорить:
— Где Лира?
Игорь Константинович отвернулся. Рядом стояла Наталья Григорьевна.
— Аня, солнышко… — начала она сладким, приторным голосом, которого Анна раньше не слышала. — Лиры больше нет. Она… она погибла тогда, в аварии. Сразу. Не мучилась.
Тишина в палате стала абсолютной. Анна не закричала, а просто перестала дышать на несколько долгих секунд, будто её легкие отказались принимать мир, в котором нет Лиры.
— Врете, — наконец выдохнула она.
— Анечка, зачем нам врать? — голос отца дрожал, и в этой дрожи была страшная правда — правда его собственной вины. — Её отбросило… Она не выжила. Мы… мы даже похоронили. На даче, под яблоней.
Анна повернулась лицом к стене. Больше она не задавала вопросов.
Она училась ходить заново. Сначала между параллельными брусьями, потом с ходунками. Каждый шаг был подвигом. Каждое движение отзывалось эхом в пустоте, где раньше был теплый, живой бок, мягко подталкивающий её вперёд.
— Папа, — сказала она однажды, когда он приехал навестить её в реабилитационном центре. Голос у неё был ровный, безжизненный. — Я не вернусь домой.
— Что ты… конечно, вернешься. Мы все обустроим…
— Нет. — она перебила его с несвойственной ей резкостью. — Я чувствую… отношение. Мне там не место. Я хочу жить в пансионате… для таких, как я. Там есть персонал и я не буду чувствовать себя обузой.
Игорь хотел возражать, но слова застревали в горле. Взгляд дочери, хотя и невидящий, был невероятно пронзительным. Отцу показалось, что его дочь хоть и не видит, но очень хорошо чувствует его слабость, его капитуляцию.
— Как скажешь, — прошептал он. — Я всё устрою….
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц.
Победители конкурса.
«Секретики» канала.
Самые лучшие и обсуждаемые рассказы.