Rex est nequissimus, sed rex est.
Тронный зал сиял. Факелы бросали пляшущие тени на позолоту гербов, на драпировки из плотного, траурного бархата. Столы ломились от дичи, фруктов, темного, как кровь, вина. Музыканты выводили торжественную, медленную мелодию. Весь двор был здесь: спесивые вельможи в камзолах, поблескивающие орденами; осторожные чиновники с бумагами в руках, готовые к приказу; даже группа старших учеников из школы стояла у стены, вымуштрованная, с каменными лицами — живые трофеи его системы. Зала была полна. Полна до отказа. Полна до звона в ушах.
И Король сидел в самом центре этого великолепия, на своем высоком, черном троне, и был абсолютно одинок.
Воздух вокруг него был ледяным, несмотря на жару от сотен тел и огней. Одиночество было не физическим — его окружала плоть. Оно было душевным. Оно выгрызло в нем полость, черную и беззвучную, куда проваливались все звуки пира, превращаясь в далекий, невнятный гул, словно из-под толстой воды. Он смотрел на лица. Натянутые улыбки придворных. Блестящие от страха глаза. Ни в одном взгляде — ни искры тепла. Ни в одном — уважения. Лишь расчет, лесть и животный, хорошо скрываемый ужас. Его трон был не пьедесталом. Он был островом в мертвом море.
Его руки, лежавшие на резных драконьих головах подлокотников, слегка дрожали. Сегодня ему исполнилось… сколько? Цифра потеряла смысл. Это был не день рождения. Это был день ежегодного отчета перед пустотой. И отчет был убыточен.
Мысли, от которых стыла кровь, лезли в голову, как ядовитые черви:
Он предал Лану. Ту самую, с глазами цвета лесного ореха, с руками в земле, которая вместе с ним, с огнем в груди, чертила планы «школы для всех». Он позволил стереть ее. Не просто выгнал. Уничтожил память. Теперь ее имя было пылью. И эта пыль сейчас была у него во рту. Он предал не человека. Он предал ту часть себя, которая еще могла верить во что-то светлое.
Он предал тех немногих верных. Кто-то пытался возражать, когда начался ад со школой-фабрикой. Кто-то шептал о жестокости. Их тихо убрали. Обвинили в воровстве, в нелояльности Империи. Их места заняли серые, готовые на все тени. Он предал их доверие ради призрака контроля, который держался лишь на страхе.
Он предал детей своего королевства. Школа, его «легендарная» школа, продолжала свою работу. Она не учила — она калечила. Она отбирала живых, любознательных мальчиков и девочек и штамповала из них циников с пустыми глазами, способных предать друга ради балла в отчете. Он знал это. Он читал доносы, видел сломанные судьбы. И кивал. Потому что так было эффективнее для Империи. Потому что так хотела Она. Старшая. Его ядовитая тень, его палач и повелительница в одном лице. Она сидела сейчас по правую руку от него, прекрасная и холодная, как лезвие ножа. Ее улыбка была ему вечным укором и вечным соучастием. Они были сообщниками в этом великом моральном разложении.
Зачем?
Вопрос, как ледяная игла, вонзился в мозг. И тут же пришел ответ, старый, знакомый, пахнущий сыростью подвала и страхом.
Детство.
Он пытался мысленно вернуться туда, в тот замок, меньше этого, пропахший не книгами, а затхлостью и злобой. Он не был принцем. Он был заложником. Его не учили — его ломали. За любую ошибку — унижение. За малейшую самостоятельность — холод и побои. Его морально уничтожали с самого начала, методично вытравливая из него веру в себя, в доброту, в справедливость. Единственным уроком, который он усвоил навек, был урок власти: либо ты бьешь, либо бьют тебя. Лишь сила дает право на существование.
И вот он, на троне. Сильный. Могучий. Он бьет. Весь мир — это подвал его детства, а он наконец-то тот, кто стоит с ремнем в руке. Он мстит. Мстит за каждый свой страх, за каждый синяк, за каждую пролитую слезу. Он проецирует боль наружу. Школа калечит детей, потому что калечили его. Он предает тех, кто верит, потому что его самого предали доверием, которого он так и не получил.
Но месть оказалась полой. Сладкий яд возмездия выпит, а на дне — та же горечь одиночества. И теперь ему некуда вернуться. Даже в памяти о детстве нет покоя — там только боль и страх. Он застрял. В вечном промежутке между жертвой и палачом, ненавидя и то, и другое в себе.
Он поднял кубок. Зал мгновенно затих. Сотни глаз уставились на него.
— Благодарю, — прокричал он, и его голос прозвучал чужим, сиплым. — Благодарю за вашу… преданность.
Он выпил. Вино было холодным и кислым.
В глазах Старшей промелькнуло насмешливое удовольствие. Она подняла свой кубок, ее взгляд скользнул по залу, словно говоря: «Смотрите. Ваш Король. Мой инструмент».
Король откинулся на спинку трона. Пир продолжался. Смех звучал фальшиво. Музыка казалась похоронным маршем.
Он был один. Не в толпе. В себе. Его душа была опустошенным тронным залом, где пировали только призраки его предательств и крики тех, кого он сломал. Друзей не было. Не могло быть. Друг — это тот, кто видит тебя настоящего. А настоящий он был лишь там, в том подвале, затравленный мальчик. И тот мальчик умер. Осталась только оболочка, корона, трон и леденящий, абсолютный ужас от понимания, что все было сделано не так. Что путь, выбранный из мести и страха, привел лишь в тупик собственной, невыносимой пустоты.
И он сидел, празднуя день своего рождения, и чувствовал, как холод из той черной полости внутри медленно расползается по всему телу, сковывая его, превращая в еще одну статую в этом огромном, прекрасном, мертвом замке.