Последнее, что я успела записать перед тем, как мир перевернулся с ног на голову, было: «Он наблюдает. Я играю. Но кто кого ведёт в этом танце?»
Эти слова всё ещё плясали у меня перед глазами, когда я поняла, что нахожусь уже не в своей комнате. Не в чьем-то сне. Даже не в чернильной Бездне.
Я стояла в Колодце.
Так мне сразу подсказало что-то внутри. Пространство было круглым, устремлённым ввысь, стены — не из камня, а из тесно прижатых друг к другу книжных корешков. Миллионов книг. Они уходили вверх и вниз, теряясь в туманной мгле. В центре, прямо подо мной, зияла круглая чёрная пустота, но не бездонная — из неё доносился тихий, размеренный звук: капли. Капли, падающие в тишину.
Воздух пах старыми чернилами, пылью и... свежестью. Как после грозы. Как после тяжёлого решения.
Чернильный Ёж, сидевший у меня на плече, не чирикал, не фыркал. Он замер, его золотые глаза расширились, отражая мерцающий свет, который лился сверху — не с неба, а с обложек книг на стенах. На каждой светилось название. Я присмотрелась.
«Катя и Павел: Версия 2. Счастливый брак».
«Екатерина Книжная: Бестселлер 2026».
«Катя без детей: Путешествие по миру».
«Катя и Артём: Начало».
«Катя-одиночка: Мастерская у моря».
«Семья Книжных: Трое детей и дача».
Это были не просто названия. Это были варианты. Возможные сценарии. Библиотека нереализованных будущих. Моих будущих.
— Что... что это? --- прошептала я, и голос разнёсся эхом по колодцу.
— Место, где сходятся все твои «завтра», — тихо ответил Ёж. В его голосе не было ни ехидства, ни насмешки. Было нечто, похожее на благоговение. Или на жалость. — Колодец Забытых Версий. Здесь лежат все твои возможные жизни, которые ты могла бы прожить в зависимости от каждого выбора, каждой развилки. Третий предмет здесь. Ключ от будущего. Вернее, не ключ... а то, что позволяет выбрать, какое будущее сделать настоящим.
— Но... их же миллионы! Как найти нужный предмет?
— Он найдёт тебя сам, — сказал Ёж. — Когда ты будешь готова его принять. И заплатить цену.
Цена. Чем-то придётся пожертвовать.
Я подошла к краю чёрной пустоты в центре. Капли падали откуда-то сверху, с невидимого источника, и исчезали во тьме без всплеска. Звук был гипнотическим.
— Что я должна отдать?
— То, без чего твоё будущее не сможет стать настоящим, — ответил Ёж, спрыгивая с плеча и садясь на край колодца. — Часто это самое дорогое. Не вещь. Нечто нематериальное, но определяющее тебя. Воспоминание. Убеждение. Даже... имя.
Имя? Мысль пронзила холодом. Я вспомнила бабушку, письмо. «Мы — Хранительницы Эха». Наше имя, наша суть — в тишине, в сохранении. Что, если именно это и есть цена?
— Не торопись, — сказал Ёж, словно читая мои мысли. — Посмотри сначала. Прислушайся. Будущее само подскажет.
Я закрыла глаза, отключив зрение, чтобы лучше слышать. И услышала. Не капли. Шёпот. Тысячи, миллионы шёпотов, доносящихся со стен. Они накладывались друг на друга, создавая гул, но если сосредоточиться, можно было вычленить отдельные голоса.
«...и тогда она станет знаменитой, но забудет, как пахнет дождь в её дворе...»
«...они будут счастливы, но в три часа ночи она всё равно будет просыпаться от тишины...»
«...она напишет шедевр, но слова для личных дневников в ней умрут...»
«...она выберет свободу, и одиночество станет её единственным спутником...»
«...она останется, и маленькие радости будут согревать её, а большие мечты так и останутся картинками в книге...»
Каждый шёпот был связан с одной из книг-версий на стене. Каждое будущее имело свою цену. Свой недостаток. Свою потерю.
И тогда я поняла. Предмет, который я ищу, не даст мне идеальное будущее. Он позволит мне выбрать. Осознанно. Со всеми издержками. И заплатить за этот выбор заранее, лишившись чего-то сейчас, чтобы будущее могло состояться.
Что я готова отдать?
Моё имя? «Екатерина Книжная»? Но это же я. Моя история, мои тридцать семь начал, мой блог, мои дети, которые зовут меня «мама». Нет. Не имя.
Воспоминание? Какое? О первом поцелуе с Пашей? О том, как Лиза сказала «мама»? О запахе бабушкиного пирога? Вырвать один из кирпичиков, из которых сложена я? Будущее, построенное на неполной памяти, будет шатким. Нет.
Убеждение? Во что я верю? Я верю, что магия есть в тишине между слов. Верю, что можно исцелять миры вниманием. Верю... что мой брак ещё можно спасти? Нет. Я уже не верю. Это убеждение уже отдано, оно сгорело в Песочных Часах. Осталась правда, но не вера.
И тогда до меня дошло. Я уже почти всё отдала. Страх — в Лесу Шёпотов. Иллюзию счастливого прошлого — в Песочных Часах. Осталось... осталось моё право на сомнение. Моё «а что, если я ошибаюсь?». Моя вечная неопределённость, которая годами не давала мне поставить точку.
Именно это и держит меня на месте. Позволяет Паше строить стены, Ордену — наблюдать, а мне самой — метаться между мирами, не выбирая ни одного по-настоящему. Сомнение — мой и тюремщик, и убежище. Без него я стану уязвимой. Решительной. Окончательной.
Я открыла глаза и посмотрела в чёрную пустоту колодца.
— Я отдаю своё сомнение, — сказала я чётко, и эхо подхватило: «сомнение... сомнение... мнение...».
Ничего не произошло. Только Ёж медленно кивнул.
— Произнеси вслух. Что это значит.
Я вдохнула. — Я отдаю право вечно сомневаться. В свой талант. В свой выбор. В правильность пути. Я отдаю «а вдруг не получится». Я отдаю «может, не стоит». Я отдаю ту часть себя, которая всегда оставляет запасной выход в никуда. С этого момента я выбираю. И принимаю последствия. Без оглядки. Без мысленного «а могло бы быть иначе».
Тишина в колодце стала абсолютной. Даже капли перестали падать. Свет на стенах померк, затем вспыхнул снова, но теперь все книги светились ровным, белым, безликим светом.
Названия стёрлись. Будущее очистилось от предсказаний. Оно стало чистым листом.
И из чёрной пустоты в центре, медленно, против невесомости, поднялся предмет. Не ключ, не осколок, не книга. Это была... ручка. Перьевая, старинная, из тёмного дерева с серебряными вставками. В её наконечнике мерцала крошечная капля чего-то, что было не чернилами, а сгущённым светом. «Перо Окончательного Выбора».
Я взяла её. Она была тёплой, почти живой, и пульсировала в такт моему сердцу. Но в груди было странно пусто. Как будто вынули какую-то старую, привычную, хотя и больную, пружину. Больно не было. Было... тихо. Необычайно тихо. И ясно.
— Вот и всё, — сказал Ёж. Его голос звучал приглушённо. — Три артефакта у тебя. Прошлое, которое ты приняла (ключ). Настоящее, которое ты хочешь (осколок). И будущее, которое ты теперь можешь написать сама (перо). Осталось только соединить их в нужном месте. В нужное время.
— А где это? Когда? — спросила я, уже не сомневаясь, а просто констатируя.
— Там, где сошлись все твои миры, — ответил он. — И скоро. Очень скоро. Пора возвращаться. Твой страж-тюремщик уже бьётся в истерике, а Орден, судя по вибрациям в книге, принял решение. Вербовка. Или ликвидация. Одно из двух.
Мы вернулись в комнату так же внезапно, как и ушли. Я сидела за столом, в руках — три артефакта. Ключ, осколок, перо. Они лежали на бархатной подкладке бабушкиной шкатулки, и от них исходило слабое, синхронное свечение.
За дверью действительно стоял гвалт. Детский плач. Грубый, сдавленный голос Паши: «Да угомонитесь вы уже!». И более резкий, женский — Оли: «Паш, да ты совсем обалдел?!»
Ёж, уже сидя на своём привычном месте на полке, бросил мне многозначительный взгляд.
Я закрыла шкатулку, положила её в ящик стола и повернула ключ (обычный, не волшебный). Потом открыла книгу-зеркало Артёма. Ладонь на странице. Шрам на запястье — уже не зудящий, а тёплый, как отметина.
Проступили новые строки. Всего две.
«Решение принято. Объект достаточно силён и осознан. Риск велик, но потенциал перевешивает. Начинается операция «Вербовка». Первый контакт — завтра. Место — нейтральное. Время — её выбор. Ожидайте сигнала. — А.»
Я отняла руку. Сердце билось ровно, без паники. Без сомнений. Завтра.
Я подошла к двери, распахнула её. В коридоре замерли: Паша с покрасневшим лицом, Оля с кастрюлей в руках (видимо, готовилась к битве), и две мои заплаканные дочери.
— Всё в порядке, — сказала я спокойно. Голос звучал незнакомо даже мне. Твёрдо. — Девочки, идите ко мне. Оль, спасибо. Паша, нам нужно поговорить. Отдельно. Вечером.
Все смотрели на меня, как на пришельца. Даже Барсик, сидевший на тумбочке, перестал вылизываться. Грибар из-под дивана тихо хлюпнул.
Я увела детей в их комнату, обняла, сказала, что мама просто очень устала, но теперь всё будет хорошо. Потом вернулась на кухню, где Оля уже разогревала суп, а Паша мрачно смотрел в окно.
Вечером разговор был коротким. Я сказала, что уезжаю. Ненадолго. Мне нужно закончить книгу. Для этого нужно побыть одной. Не здесь.
— Куда? — спросил он тускло.
— Я ещё не решила, — ответила я честно. — Но когда решу — скажу.
Он не стал спорить. Не стал угрожать. Он просто кивнул, и в его глазах я увидела не злость, а обречённость. Он проиграл. Его система дала сбой.
Перед сном я достала шкатулку, поставила её перед собой на стол. Три артефакта лежали рядом, их свечение сливалось в одно мягкое сияние. Я взяла Перо Окончательного Выбора. Не для письма. Просто подержала.
«Завтра», — подумала я. Завтра всё начнётся по-настоящему. И закончится всё, что можно было отложить.
И последнее, что я успела подумать, прежде чем погрузиться в сон без сновидений, было: «Завтра я узнаю, какую будущую главу напишет это перо первым своим словом».