Глава 5.
Комок могильной земли ударил в черный колышек не с силой, а с тихим, влажным шлепком. Ничего не произошло.
Колдун выдержал паузу, один уголок его рта дрогнул в презрительной усмешке.
— Пафосно, — сказал он. — Но бесполезно. Связь держится не на физической привязи, а на символизме и воле. Ты…
Он не договорил.
Земля, темная и влажная, медленно поползла по колышку, как живая. Не просто осыпалась — она обняла его. И там, где она соприкасалась с черным деревом, начался тихий, едва слышный шип. От колышка потянулся тонкий дымок, пахнущий горелой плотью и прелой листвой.
Арина почувствовала это раньше, чем увидела. Вибрация. Та самая, что она ощущала в горшке, — натянутая струна чужой воли — вдруг начала дрожать. Часто-часто, как в лихорадке.
Черная нить, связывающая колышек с камнем и уходящая в лес, заколебалась. Не порвалась. Но её четкий, неумолимый ход был нарушен. Она стала похожа на паутину на ветру.
Колдун перестал улыбаться. Его лицо стало сосредоточенным, острым.
— Любопытно, — процедил он. — Ты нашла точку соприкосновения. Могильная земля на навьей привязи… Сырое против сырого. Грубо, но… может сработать. Жаль.
Он не стал читать заклинания, не замахал руками. Он просто резко, почти не глядя, воткнул указательный палец в медную чашу, стоявшую на плаще. Когда он вынул его, кончик был красным — не краской, а чем-то гуще, темнее. Он провел этим пальцем по воздуху перед собой, оставляя в пространстве короткую, пылающую руну. Воздух завизжал, как раскаленный металл, опущенный в воду.
Руна полетела к колышку.
Арина инстинктивно отпрыгнула в сторону. Руна не ударила в неё. Она вонзилась в ком земли на колышке.
Послышался сухой треск. Земля мгновенно высохла, потрескалась и осыпалась, рассыпавшись бурым пеплом. Колышек снова стоял черным и невредимым. Но связь была уже не та. Она была нарушена, и пока колдун её восстанавливал, она была уязвима.
Сейчас или никогда, — пронеслось в голове Арины.
Она рванулась не к колышку, а к самому камню. К тому месту, где черная нить уходила в пустую глазницу. К узлу.
Колдун ахнул от неожиданности. Он ожидал атаки на себя или на фокус своей силы. Не этой безумной прямолинейности.
— Стой! — рявкнул он, и в его голосе впервые прозвучала не холодная расчетливость, а гнев.
Он снова провел пальцем по воздуху, рисуя новую руну — на этот раз острую, как кинжал. Руна зажглась багровым светом и помчалась за Ариной.
Она не оборачивалась. Она уже была у камня. Черная нить висела перед ней, уходя в каменную плоть. Узел был невидим глазу, но она чувствовала его кожей — плотный, холодный клубок чужой воли, замешанной на крови Гаврилы и силе места.
Она протянула руку, чтобы схватить его, разорвать ногтями, зубами…
Багровая руна ударила ей в спину.
Боль была не огненной, а ледяной. Как будто в позвоночник вогнали сосульку из самого сердца зимы. Арину отбросило вперед, она ударилась головой о камень и грузно осела на костяной пьедестал у его подножия. Мир поплыл, зазвенел в ушах. Из носа потекло что-то теплое. Рука, которой она тянулась к узлу, бессильно упала.
Колдун быстрыми шагами подошел, его тень упала на нее.
— Глупая девица, — сказал он с раздражением. — Ты могла все испортить. Нить сейчас нестабильна. Резкое вмешательство могло вызвать обратный выброс… — Он замолчал, рассматривая ее. — Но, пожалуй, ты мне даже помогла. Сильный эмоциональный всплеск, боль, близость к смерти… это тоже память. Очень яркая. Отличный катализатор.
Он наклонился, чтобы схватить ее за волосы.
И тогда Арина поняла, что проиграла. Силы нет. Чары не работают против этой выверенной, чужеземной магии. Осталось только одно. Последнее. Запретное.
Она лежала на костях. Костях тех, кого, возможно, так же принесли в жертву этому камню века назад. Её кровь капала на желтую кость черепа, впитываясь в пористую поверхность.
Она закрыла глаза. Отключилась от боли, от страха, от приближающейся тени колдуна. Она ушла внутрь. Туда, где жили корни её собственной силы. И нашла там не светлую, травяную магию жизни, а другую. Темную, глубокую, как корневище мандрагоры. Чары, которые говорят не с духами леса, а с самой его плотью. С его гнилью, тленом и памятью земли.
Это был язык не слов, а образов, запахов, вибраций. Язык умирания и перерождения. Язык Нави.
Арина открыла рот. Но запела не голосом. Воздух вышел из её груди хриплым, дребезжащим звуком, похожим на скрип корней, перетирающих камень. Это был шепот самой земли. Зов.
«Кости, что лежите в забытьи… Память камня, слепота… Разбудитесь. Возьмите своё».
Она не обращалась к духам. Она обращалась к самому месту. К его истории, пропитанной страхом и кровью. Она отдавала ему свою боль, свою кровь, свой ужас как искру.
Колдун, схвативший её за плечо, вдруг замер. Его лицо исказилось не пониманием, а животным, первобытным страхом, который пробился сквозь всю его научную броню.
— Что ты делаешь? — прошептал он. — Прекрати! Ты не знаешь, что…
Под ними дрогнула земля.
Не вся поляна. Только кости. Кости под Ариной, под колдуном, вокруг камня. Они зашевелились. Не поднялись, не сложились в скелеты. Они затрещали, заскрипели, словно их долго скоблили изнутри. Из глазниц черепа, на который капала её кровь, вырос тонкий, черный, как грибная ножка, росток. Потом еще один. Из трещин в других костях полезла серая, липкая плесень, расползаясь с неестественной скоростью.
Камень с ликом без очей застонал. Низкий, каменный гул, от которого задрожали внутренности. Из его пустых глазниц хлынул не свет, а тьма. Плотная, жидкая тень, которая стала растекаться по его поверхности, как черная смола.
Черная нить, связывающая камень с колышком и с Гаврилой, вспыхнула ослепительно-багровым светом — и лопнула с сухим хлопком, будто лопнула струна. Энергетический удар отбросил колдуна назад, на землю.
Арина лежала, не в силах пошевелиться, глядя, как мир вокруг нее сходит с ума. Она чувствовала, как сила покидает её, уходя в землю, в кости, в камень. Она расплачивалась за этот зов не будущей памятью, а настоящей жизненной силой. Темнело в глазах.
Последнее, что она увидела перед тем, как сознание начало уплывать, — это лицо колдуна. Он не смотрел на неё. Он с ужасом и странным, болезненным восторгом смотрел на камень. На черную жижу, льющуюся из глазниц, которая теперь не просто стекала, а формировала что-то… очертания. Словно слепой камень пытался обрести новые, ужасные глаза из тьмы и праха.
«Что я наделала?» — пронеслось в её отступающем сознании.
А потом наступила тишина. И чернота.