Я как раз натирала морковь на салат, когда он позвал:
— Лид, ты где?
Голос у него был нарочито ласковый, вот этот сиропный, который он включает, когда разговаривает с матерью. Я по звуку сразу поняла: снова.
В кухне пахло жареной курицей, чесноком и укропом, в окне висела ленивым квадратом дачная тишина: соседская собака зевала, где‑то вдалеке стрекотала одинокая сорока. Был обычный майский вечер, тот самый, когда кажется: вот, сейчас всё в жизни наконец‑то войдёт в ровное, понятное русло. На столе лежали свежие огурцы, аккуратно выстроенные в ряд, как солдаты. Я стояла над разделочной доской и чувствовала кожей: что‑то сейчас пойдёт не так.
— Мам, да что ты переживаешь, — бормотал он в телефон, прохаживаясь по коридору так, что половицы стонали под его шагами. — Да у нас дача стоит пол‑лета пустая… Конечно, приезжайте… Да хоть на всё лето… Ну что ты как маленькая…
Я перестала шинковать. Нож завис в воздухе, капля морковного сока медленно скатилась по лезвию на доску. В груди что‑то плотное поднялось, как горячий пар. Я еще надеялась, что он одумается. Что скажет вправду: «Неделя, ну максимум две». Что вспомнит, кто эту дачу отмывал от плесени, кто клал плитку в душевой, кто стирал занавески по вечерам, пока он смотрел свои передачи.
— Да, мам, — уже почти торжественно возвестил он. — Всех собирайте! Всех тётушек, племянников, кого хотите! Приезжайте к нам на дачу на всё лето! Жена отпуск возьмёт, будет вам готовить и убирать!
Слова его разошлись по дому, как взрывная волна. Я даже услышала, как звякнула ложка в пустой кружке на столе. Нож выпал у меня из руки, глухо ткнулся в дощечку.
Вот это: «Жена отпуск возьмёт, будет вам готовить и убирать» — как будто не про меня. Как будто я — безымянная фигура в его щедрых обещаниях, обслуживающий персонал, который не надо спрашивать.
Я медленно вытерла руки о полотенце и вышла в коридор. Он стоял ко мне спиной, опершись плечом о стену, и, жестикулируя, разливался соловьём:
— Ну конечно, мамочка, Лида только рада будет, она у меня золотая…
Он обернулся на полуслове. Наши взгляды встретились. Мой был холодный, как металл дверной ручки в мороз. Я даже почувствовала, как у меня внутри что‑то включилось, словно щёлкнул выключатель: до и после.
— Ма‑ам, я потом перезвоню, — быстро промямлил он и отнял телефон от уха.
Но поздно. Он уже всё сказал. Всё пообещал. И там, на другом конце, его мать наверняка сияла, как новогодняя гирлянда.
— Лидочка… — начал он.
Я повернулась, взяла ближайшую дверь — в комнату, где стоял шкаф с постельным бельём, — и с такой точностью захлопнула её перед его носом, что сама удивилась своему хладнокровию. Удар получился звонкий, глухой, как выстрел. С той стороны раздалось короткое «ой» и шорох — он явно врезался в дверь лицом.
На секунду в доме стало совсем тихо. Слышно было только, как закипает вода в чайнике и как снаружи, у забора, лениво чирикают воробьи. Я прислонилась лбом к прохладной створке и глубоко вдохнула. Запах стирального порошка, старых простыней и древесной пыли вдруг показался мне удивительно ясным, даже приятным. Он был моим. А вот всё, что только что пообещал мой муж, — нет.
Первые дни после того звонка будто раскололись на две реальности.
Во внешней я была спокойна, как гладь пруда ранним утром. Я мыла посуду, полола грядки, сортировала прошлогодние банки с вареньем. Отвечала односложно, без сцены, без крика. Улыбалась уголком губ, когда он робко заглядывал в кухню.
Во внутренней шла война.
Вечером того же дня он зашёл ко мне в спальню, где я раскладывала по стопкам полотенца.
— Лид, ну ты же понимаешь… — начал он, опираясь плечом о косяк. На носу краснел тонкий след от удара, и это отчего‑то доставляло мне почти физическое удовлетворение. — Мама… она такая… Ей важно почувствовать, что у неё есть дом, где её ждут.
— У неё есть собственная квартира, — напомнила я, ровно складывая полотенце по линиям. — С балконом и лифтом. Там её ждёт диван, телевизор и соседка тётя Рая.
— Но дача — это другое, — попытался улыбнуться он. — Свежий воздух, ягоды… Племянники поиграют, маме радость.
— А мне что? — спросила я. — Мне какая радость? Списки продуктов на пол‑страницы, бесконечная плита, кипы посуды в раковине?
Он вздохнул, сел на край кровати, покачивая ногой.
— Лид, это же ненадолго…
— На всё лето, — напомнила я ему его же фразу. — Ты сказал — на всё лето.
Он отвёл глаза. На секунду в спальне стало душно, тяжёлый запах стиранного белья смешался с чем‑то липким, неприятным — его растерянностью.
— Ну… Это так, образно, — пробормотал он. — Мы можем… ну… ограничить. Месяц. Полтора. Я всё устрою.
Я молчала. Потому что знала: там, на другом конце провода, уже запущена цепочка. И я оказалась в ней последним, кого поставили в известность.
Через день его мать позвонила сама и торжественно объявила:
— Лидочка, я вот подумала… Мы, наверное, двинемся к вам пораньше. Чуть ли не с самых первых чисел. А то потом дача пустует, что ей стоять? Я же уже всем сказала! Тётя Зина в восторге, Толя с детьми тоже, у них как раз каникулы… Мы с девочками в нашей переписке уже кровати распределили. Ты не возражаешь?
Не возражаешь. Как будто это так, мелочь: кто‑то в другом конце города распоряжается моими шкафами, моей плитой, моим летом.
Я слышала, как она с воодушевлением перечисляет: старшая племянница хочет жить на мансарде, младшие — в маленькой комнате у окна, тётя Зина — обязательно внизу, «чтобы без лестницы». Даже полки в холодильнике они мысленно уже поделили. Мама мужа смеялась, в голосе её звенели колокольчики предвкушения.
— Конечно, Марья Ивановна, — произнесла я мягко, почти ласково, и сама не узнала свой голос. — Как скажете.
После этого началось паломничество.
Сначала муж привёз свою мать «осмотреть дачу». Она ходила по комнатам с видом строгой проверяющей. Пальцем провела по подоконнику — посмотрела, нет ли пыли. Открыла шкаф с постельным бельём — оценочно кивнула.
— Здесь мы Зину положим, ей покровительственный цвет нравится. А тут дети… Лидочка, а одеял у вас хватит? А тарелок? У вас на всех ушек не хватит.
Она заглянула в холодильник, словно туда уже должны были по‑волшебству явиться кастрюли с супами и жаркое на всю её ораву.
Я шла за ней, чуть позвякивая связкой ключей, и думала о том, как легко меня вычеркнули из собственных планов. Как будто я — не хозяйка, а прислуга, у которой не спрашивают, во сколько она встала, чтобы всё это отмыть, вымыть, перепланировать.
Ночью, когда дом погрузился в полутьму, мы с мужем лежали спина к спине. За окном шумели деревья, где‑то трещала невидимая кузнечица. Часы на стене мерно отстукивали секунды, и каждое «тик» отзывалось во мне будто очередной выстрел.
— Лид, да скажи ты, что не хочешь, — шепнул он, не оборачиваясь. — Я… ну… я как‑нибудь объясню маме.
— Ты как‑нибудь объяснишь, — повторила я. — После того как сам её позвал. Сам всё пообещал. Сам меня туда включил чужими руками.
Он промолчал. Я слышала его дыхание: неровное, виноватое. Пахло стиранной наволочкой и его шампунем, немного мятой. Раньше этот запах успокаивал меня. Сейчас — раздражал.
Наутро он действительно попытался «как‑нибудь объяснить». Я слышала, как он ходит по тому же самому коридору, где два дня назад щедро раздавал обещания, и уже другим голосом говорит в телефон:
— Мама, ну, давай всё‑таки не всё лето… Ну, хотя бы… Ну да, Лида устает… Мама, это не она, это я прошу…
Я видела по его лицу, когда он вернулся, что ничего у него не вышло. На губах у него застыла натянутая улыбка, глаза бегали, как у школьника, который пытался списать и попался.
— Ну? — спросила я, вытирая руки о фартук.
— Мама сказала, что уже всех настроила, — выдохнул он. — Сказала, что ты сама ей вчера так ласково сказала: «Как скажете».
Я улыбнулась. Первый раз за все эти дни по‑настоящему.
В тот момент у меня внутри что‑то щёлкнуло второй раз. Первая реакция — сопротивление, глухой протест, дверь в лицо. Вторая — другое. Холодная, ровная мысль: если меня хотят поставить в эту роль, я сыграю. Но по своим правилам.
Вечером, когда муж ушёл в сарай «чинить полку», я взяла телефон. Нажала на знакомый номер.
— Марья Ивановна, — сказала я почти весело. — Я вот подумала… Конечно, вы правы! Что эта дача пустует? Надо, чтобы все пользовались. Зовите всех, кого хотите. Хоть всю родню.
Она радостно защебетала, что как раз хотела ещё двоюродную сестру подключить, да стеснялась.
— Конечно! — подхватила я. — И её зовите! И… помните, вы рассказывали про вашу подругу Галину Петровну, у которой внуки шумные? Пусть и она с внуками приезжает. Дети вместе, весело будет. Дом у нас большой, всем место найдётся.
С той стороны повисла короткая пауза — она, видно, переваривала такое щедрое приглашение, — а потом раздался ликующий поток слов. Она благодарила, восхищалась моим «широким сердцем», обещала привезти «немного солений» и обязательно какую‑нибудь выпечку.
Я слушала её радость и кивала сама себе. В голове уже складывалась странная, холодная схема: кто где будет спать, кто какие следы оставит, кто сколько будет ждать, что его обслужат. И посреди этого хаоса — один человек, который по замыслу должен был всех спасти, быть душой компании и бесплатной хозяйкой. Я.
Когда я положила трубку, в дверях кухни появился муж. На руках у него был ящик с инструментами, плечи в пыли, на лице — привычное выражение добродушной усталости.
— С кем говорила? — спросил он, ставя ящик у стены.
— С твоей мамой, — ответила я ровно. — Пригласила всех. И ещё Галину Петровну с внуками. Ты же не против?
Он застыл, как будто уронил внутри себя что‑то тяжёлое. Я видела, как в его глазах вспыхнуло понимание. Не сразу, но уверенно. До него дошло, что начинается не «уютное семейное лето», а нечто совсем иное. Долгая осада, в которой он будет не посторонним наблюдателем, а главным участником.
Тишина между нами загустела. За окном кто‑то завёл косилку, её монотонный гул прорезал воздух, как предупреждение. На плите закипал суп, лениво шипела сковорода с овощами. Запах тушёной капусты смешался с сыростью от открытого окна.
— Лида… — тихо сказал он.
Я повернулась к нему спиной и спокойно помешала ложкой в кастрюле, как будто ничего особенного не произошло.
— Лето будет интересным, — произнесла я, не оборачиваясь. — Очень интересным.
Лето началось не с сирени и не с пения птиц. Оно началось с грохота.
С утра, ещё роса на траве не высохла, по узкой дороге к даче потянулся нескончаемый караван. Машина за машиной, пыль столбом, нервный сигнал клаксона у ворот. Дверцы хлопают, из багажников вываливаются чемоданы, сумки, бесконечные коробки с рассадой, банки с надписями «огурцы», «свёкла», здоровенные кастрюли, укутанные в старые одеяла.
— Осторожно, там холодец! — кричит тётя Нина.
— Мишка, неси аккуратно рассаду, только не вверх ногами! — гаркает другая тётя.
Дети сразу же разбегаются по участку, как стайка воробьёв, с визгом ныряя в кусты, на качели, к пруду за забором. На крыльце гул стоит, как в вокзале: кто‑то сразу жалуется на пробки, кто‑то тут же требует чай, кто‑то возмущённо шепчет, что «у вас крыльцо крутое, чуть не упала».
Я стою у двери, вытираю руки о льняное полотенце и улыбаюсь. Спокойно, ровно. Внутри — тишина, как перед грозой.
Муж суетится, хватает то один чемодан, то другой, шутит, подмигивает, ищет глазами моё лицо. Встречается с моим взглядом и тут же отводит глаза, будто солнцем ослепило. Он уже понимает, что это не гостевой набег на пару дней. Это осада.
Я выхожу вперёд.
— Проходите, — говорю приветливо. — Разуваемся на коврике, обувь аккуратно ставим носком к стене. Вещи не бросаем у входа, сразу в комнаты, хорошо?
Кто‑то хмыкает, кто‑то послушно кивает. Я уже распределила всех в голове, ещё тогда, когда звонила свекрови.
На холодильнике висит чистый лист. На нём — аккуратным, ровным почерком:
«Распорядок дня.
Завтрак: с девяти до половины десятого.
Обед: в час.
Ужин: в семь.
Кто не успел — разогревает сам.
Общие правила:
Каждый моет за собой посуду.
Полотенца для рук — на крючке у раковины, для кухни — у плиты.
Чужие вещи не трогаем. Вещи на стульях не оставляем.
График дежурств будет составлен вечером после общего собрания».
Я чувствую, как за моей спиной дёргается воздух — муж читает, губами водит. Мне даже не нужно оборачиваться, чтобы увидеть, как у него на лбу выступили мелкие капли пота.
— Лидочка, да ты прям всё продумала! — восторженно восклицает одна тётя. — Как в санатории!
«Нет, — думаю я, — как в лагере самообслуживания». Но вслух говорю:
— Иначе в таком доме будет хаос. Вы же отдыхать приехали, а не в грязи тонуть.
Первое время всё идёт почти гладко. Я готовлю — щедро, вкусно, много. На завтрак — омлет на трёх сковородках, горы блинчиков, свежий творог, нарезанные помидоры с зеленью, запах жареного лука тёплой волной стелется по дому. На обед — суп, второе, компот из сушёных яблок. На ужин — запечённая картошка, тушёные овощи, салаты. Столы ломятся.
Я действительно исполняю обещание мужа: готовлю и убираю.
Но ровно до того момента, пока стрелка часов не переползает нужную отметку.
В девять тридцать одна я закрываю крышку термоса с чаем и ставлю в сторону сковороду.
— А можно мне ещё блинов? — врывается на кухню заспанный племянник, протирая глаза.
— Можно, — отвечаю спокойно. — Вон тарелка, вон сковорода. Тесто тут. Плита на третьей ручке.
Он смотрит на меня так, будто я предложила ему построить мост через Волгу. Потом тихо бурчит и уходит. Через пять минут на кухню вползает муж.
— Лид… Ну что тебе, сложно было ему разогреть?
— Я уже на обед готовлю, — ровно отвечаю я, помешивая суп. — У меня расписание. Ты же сам всем пообещал, что у меня отпуск. А не каторга.
Он открывает рот, потом закрывает. Вздыхает и уходит.
К вечеру первого дня у холодильника появляется новый лист — «График дежурств». Я пишу: «Моет посуду после обеда: понедельник — тётя Нина, вторник — Галина Петровна, среда — Вера Ивановна…» Мужу достаётся пятница и воскресенье вечером.
— Это что ещё такое? — свекровь поджимает губы.
— Вы же сами говорили, что надо всем пользоваться дачей, — мягко напоминаю я. — А пользование включает в себя и заботу. Я ведь тоже хочу отдохнуть. Не только от работы, но и от бесконечной кухонной суеты.
Слово «хочу» виснет в воздухе, как что‑то неприличное. Свекровь отводит глаза и шепчет кому‑то из тётушек:
— Она устала, девочки. Устала, бедная. Надо войти в положение.
Но при этом за обедом громко пересчитывает, сколько раз я присела: «Вообще‑то хозяйка обычно с гостями за столом сидит, а не бегает туда‑сюда…»
Через несколько дней стройный распорядок начинает давать трещины. Племянники, воодушевлённые свободой и участком, устраивают на грядках «испытания ракет». Робко купленные мужем фонтаны и хлопушки вдруг оказываются воткнутыми прямо в междурядья. Одна вспышка — и над картошкой взлетает облако дыма, осыпая огуречные плети чёрным пеплом.
— Вы что творите?! — я выскакиваю на огород, запах палёной травы бьёт в нос.
— Мы аккуратно! — оправдывается старший. — Дядя Саша разрешил!
Я молча поворачиваюсь к мужу. Он мнётся, чешет затылок.
— Я же не думал, что… Ну… Они же дети…
Тётушки тем временем в доме разыгрывают давние обиды. Одна обвиняет другую, что та заняла «её» комнату, хотя «ещё в девяностых Марья Ивановна обещала, что эта кровать будет моей, потому что я спину сорвала». Другая обижается, что её салат «не оценили», потому что мой борщ съели быстрее. Третья тайком перекладывает полотенца «как надо», а потом обвиняет кого‑то, что «всё путает».
Я только поднимаю бровь и тихо перекладываю полотенца обратно по цветам: для рук — светлые, для посуды — полосатые. На душе холодное спокойствие. Я тяну эту пружину не спеша.
Муж мечется, как загнанный зверёк. То он просит меня «ну сделай исключение и помой сегодня за Галиной Петровной, у неё спина», то шепчет свекрови «ну не говори при всех, что Лида мало солит», то убеждает племянников не бегать по коридору. Каждая его попытка всех устроить только путает правила.
И вот наступает тот день.
Жара навалилась с утра, как мокрое одеяло. Воздух стоит, ни дуновения ветра. Солнце жжёт так, что доски на крыльце горячие, босой ногой не ступить. Во дворе чадит мангал, из него вырывается огонь, шашлык то обугливается, то остаётся сырым. Один племянник орёт, что «это не честно, он первый хотел прыгать», другой тянет к себе надувной бассейн, разливая воду по всему двору. Тётушки на веранде спорят, кто неправильно сложил полотенца: концами внутрь или наружу.
На кухне гора грязной посуды. Тарелки с подсохшими следами соуса, чашки с ободками от чая, сковороды с жиром. В раковине всё расползается в липкую массу.
Я вхожу, молча собираю всё это в один высокий шаткий столб. Чувствую, как капли пота стекают по спине под фартуком. Шум во дворе сливается в густой гул.
Выношу эту гору на стол веранды и ставлю посередине, как торт на праздник.
Тишина опускается мгновенно. Даже дети на секунду перестают визжать.
Я снимаю фартук. Аккуратно складываю его вчетверо. Кладу перед мужем.
— Я ухожу в оплаченный отпуск, — говорю ровно, отчётливо, чтобы слышали все. — Как и обещал мой муж. С этой минуты все обязанности по кухне и уборке торжественно передаются тому, кто за меня так щедро поручился по телефону.
Муж бледнеет. Свекровь подаётся вперёд, как кошка перед прыжком.
— Ты что себе позволяешь, Лидия? — её голос дрожит. — При всех…
— При всех, — подтверждаю я. — При тех самых, кому он пообещал, что я буду готовить и убирать всё лето. Не спросив меня. При тех, кто считает это нормой.
Тётушка Нина неловко кашляет.
— Да мы ж… Мы ж думали… Ты же всегда…
— Да, — перебиваю я. — Я всегда молча вытаскивала. Всегда подстраивалась. Всегда говорила: «Как скажете». Только вот теперь не скажете. Теперь вы будете просить. А я буду выбирать: хочу я или нет.
В голосе у меня ни крика, ни слёз. Только усталость, остывшая до камня.
Муж вскакивает.
— Лида, ты перегибаешь, — шипит он. — Я же просто…
— Просто пообещал другим людям мою жизнь, мой отпуск и мои силы, — спокойно договариваю я. — Не посоветовавшись со мной. Не посчитав, что я человек, а не приложение к даче и плите.
Тётушки вдруг начинают говорить все разом. Одна вспоминает, как «её тоже когда‑то не спрашивали, а она тянула троих детей и свекровь на своих плечах». Другая выплёскивает, что «Марья Ивановна всегда всех строила, а сама ни разу не мыла за собой кастрюлю». Свекровь краснеет, морщит лоб, пытается перекричать.
Слова, накопленные годами, летят в жаркий, густой воздух веранды. Смешиваются со запахом горелого мяса и перегретого масла. Дети прячутся за угол, притихнув. Даже собака, до этого носившаяся по двору, ложится в тень и смотрит настороженно.
Посреди этого гвалта вдруг рождается простая фраза. Я сама не замечаю, как произношу её вслух:
— Никто никому не обязан быть бесплатной прислугой. Никто.
Тишина после этих слов — как выстрел. Свекровь опускает глаза. Муж садится, обхватывает голову руками.
Потом всё как‑то само разматывается. Кто‑то, не глядя на меня, тянется к тарелкам, относит к раковине. Тётя, которая всегда считала себя «гостьей», вдруг заявляет, что умеет печь потрясающие пироги и вообще любит возиться с тестом. Племянников выстраивают у мойки, и я, уже не в фартуке, а просто как старшая, показываю им, как держать губку, чтобы не плескать вокруг.
Вечером мы сидим за столом уже не как стадо, которому всё подают, а как люди, которые только что пережили бурю. На столе лист бумаги. Мы составляем новый график. Честный.
— Я по вторникам могу мыть пол на веранде, — тихо говорит свекровь. — У меня колени, конечно… но раз в неделю выдержу.
Она не смотрит на меня, но в голосе нет прежней надменности. Есть что‑то другое. Похожее на признание.
Муж молча берёт на себя два дня кухонных дежурств. Без споров. Без шуток. Просто записывает своё имя.
Следующие недели он ходит, как по минному полю. Встаёт пораньше, чтобы успеть закинуть стирку, нарезать салат, накрыть на стол. Бегает между плитой и мангалом, одновременно выслушивая тётушкины советы и детские жалобы. Впервые я вижу, как он в прямом смысле слова падает на диван и засыпает, не разувшись. Впервые слышу от него:
— Лид, я не представлял, что это так тяжело. То, что ты делала… каждый день.
К концу лета наш дом меняется. Не до неузнаваемости — до уважения. Племянники без напоминаний уносят за собой тарелки. Одна тётя гордо ставит на стол свой фирменный пирог и сама моет после этого противень, не ожидая, что кто‑то подскочит. Свекровь, прежде чем что‑то сказать, делает паузу. Иногда даже спрашивает:
— Лидия, тебе помочь чем‑нибудь?
И в этих словах впервые нет скрытого укора, только сухая, но честная попытка быть не хозяйкой положения, а участницей.
Последний день лета выдается тихим. Родня разъезжается так же шумно, как приезжала, но теперь на фоне этого шума в доме не остаётся грязных тарелок и смятых одеял. Каждый убирает за собой. У ворот свекровь долго мнётся, затем вдруг коротко обнимает меня.
— Я, может… перегибала, — бормочет она. — Я ж сама всю жизнь так… думала, что иначе нельзя… А ты… Ладно. Ты молодец.
Для неё это почти подвиг.
Когда последняя машина скрывается за поворотом, тишина опускается на участок, как мягкое покрывало. Слышно только, как стрекочет кузнечик где‑то в траве и потрескивают остывающие доски веранды.
Мы с мужем сидим на крыльце. Небо тёплое, бархатное, звёзды проступают одна за другой. Дача кажется вдруг большой и пустой — но впервые за всё время она кажется моей. Не казармой, не полевым лагерем, а домом, в котором я имею право решать.
Муж долго молчит, теребит в руках сложенный, отстиранный фартук. Потом хрипло говорит:
— Лид… Я второе такое лето не переживу. Честно. Давай в следующем году уедем к морю. В гостиницу. Где всё включено. И без гостей. Только мы вдвоём.
Я смотрю на сад, на тропинку к огороду, на окна, в которых больше не мелькают чужие силуэты. Вдыхаю запах нагретого дерева, тёплой земли, своего труда и своей, наконец‑то отвоёванной жизни.
Улыбаюсь.
— Подумаю, — отвечаю я.
И знаю, что в этот раз решение будет только моим.