- Ксюха, ты куда в таком виде собралась?! - Денис уставился на меня.
Он даже оторвался от телевизора и вышел в коридор, что случалось нечасто.
- В клуб, Денис, в клуб, - улыбнулась я, любуясь на свое отражение. - С девочками. Я тебе говорила. Три раза, между прочим. А ты кивал. В перерывах между хоккеем и футболом. Помнишь?
- Я кивал на пенальти, - сказал Денис.
Но тут из телевизора донеслись радостные возгласы «Гол!», и Денис, кажется, забыл про мою юбку и вернулся к экрану. Вот никогда не понимала, что интересного в том, как двадцать два мужика в трусах гоняются за одним несчастным мячом.
Я поправила свою вишневую мини-юбку. Она действительно была коротковата. Помню, моя мама, увидев меня в ней в магазине, схватилась за сердце и сказала:
- Ксения, это же пояс!
Но мне всего двадцать шесть, и фигура позволяет носить подобное мини. А когда еще, если не сейчас? Я люблю танцевать. А мужа не расшевелишь. Самая большая его активность в свободное время - дойти от телевизора до кухни.
А эта юбка была для меня не просто элементом одежды. Это была моя персональная маленькая радость в сером февральском унынии.
Я не успела обуться, как вдруг раздался звонок в дверь. Он был резкий, настойчивый. Так свои не звонят. Трезвонили так, будто пришли описывать имущество за долги.
Я открыла дверь и потеряла дар речи. На пороге стоял человек в рясе, большой, грузный, с седой бородой, как Дед Мороз. Только без подарков. Он смотрел на меня с прищуром, и его глаза, казалось, видели все грехи человечества. Крест лежал на его выдающемся вперед животе и поблескивал в тусклом подъездном свете.
- Отец Пантелеймон, - прогудел он басом. - Тамара Петровна просила с вами побеседовать. А вы Ксения?
Я растерянно кивнула.
Тамара Петровна - это моя свекровь. Она человек воцерковленный, даже духовного наставника имеет. Она искренне считала, что ее сын женился на мне исключительно по недоразумению, по молодости, по глупости. И свято верила, что рано или поздно сыночек одумается и найдет себе кого-нибудь поприличнее.
Кого-нибудь в юбке до пола. Кого-нибудь, кто умеет варить супы по ее рецептам.
- О чем побеседовать? - спросила я, хотя уже понимала, что вечер бесповоротно испорчен.
Отец Пантелеймон смерил меня оценивающим взглядом от макушки до босых ног с накрашенными ногтями. Кстати, лак назывался «Грешный поцелуй». И это название теперь казалось мне пророческим. Наконец он изрек:
- Блудница.
Вот так, одним словом он охарактеризовал меня. Без предисловий, без наводящих вопросов. Как диагноз поставил.
Денис выключил телевизор. Это все было настолько беспрецедентно, что я даже не обиделась. Я растерялась.
Следующие два часа я просидела на стуле в собственной гостиной, как на экзамене. Которого, правда, не ждала, к которому не готовилась. Отец Пантелеймон расположился в кресле напротив меня и вещал. Голос его заполнял комнату, как вода заполняет трюм тонущего корабля.
- Место женщины, - говорил он, - у очага. Работа вне дома - грех гордыни. Муж - глава. Жена - шея, которая голову поворачивает, но не самовольно, а по указанию. Юбка должна быть ниже колена. Глаза - в пол. Дети - минимум трое, лучше пятеро.
- Денис, - прошептала я, - скажи ему что-нибудь!
Но Денис только бледнел и моргал, как кролик перед удавом. Это ведь духовный наставник его матери. Человек, который, по словам Тамары Петровны, святой. Который, опять же по ее словам, знает, как надо жить правильно.
- Не спорь, - прошипел он мне, - ради бога, не спорь! Хуже будет.
Я и не спорила. Два часа я слушала проповеди.
Наконец отец Пантелеймон ушел, благословив нас. Но пообещал вернуться и продолжить ради спасения наших душ. Когда дверь за ним закрылась, я упала на диван лицом вниз и пролежала так минут сорок. Денис ходил вокруг и бубнил что-то примирительное, но я не слушала.
А я думала и вспоминала. Вспоминала о том, что Тамара Петровна на нашей свадьбе была в черном, как на похоронах. О том, как она первый год нашего брака звонила каждый день и спрашивала Дениса, не развелся ли он еще. Вспоминала, как она присылала ему фотографии «приличных девушек» из своего прихода.
А теперь вот Тамара Петровна прислала священника меня спасать. От меня же самой или от бесов внутри меня. Кто ее разберет.
А еще я думала о том, что у Тамары Петровны завтра посиделки с подругами, которые она устраивает каждый вторник. А это значит, что будут пирожные из кондитерской на углу и вино. Она предпочитает полусладкое, и пост ведь ей не помеха!
Утром я позвонила в храм.
- Отец Пантелеймон? Это Ксения, мы вчера с вами общались. Вы приходили к нам с Денисом вечером, - начала я, изображая смирение и благодарность. - Вы так много дали мне... Я хотела отблагодарить. Понимаете, моя свекровь... такой духовный человек... Может, вы могли бы освятить ее квартиру? Сегодня часа в три?
Он согласился с готовностью, которая меня даже немного удивила.
После трех я уже была там, у двери Тамары Петровны. Отец Пантелеймон тоже подоспел к условленному времени. У меня были запасные ключи. Свекровь сама дала их нам, сказала, что «на всякий случай». И вот, этот случай представился.
Из квартиры доносился смех. Когда я открыла дверь, на нас хлынул запах жареного мяса с чесноком. А потом пахнуло ванилью от пирожных. Послышался звон бокалов. Я вошла первая, за мной отец Пантелеймон.
Четыре женщины сидели за столом, уставленным так, будто никакого поста в природе не существовало. Мясо по-французски, копченая курица, сыр трех видов. Пирожные «картошка» горкой лежали на тарелке с золотой каемкой.
А посреди стола стояла откупоренная бутылка вина. А под столом - еще одна, пустая.
- Ксения?! - Тамара Петровна вскочила, со звоном роняя вилку на керамогранит. - Ты что здесь делаешь?
Следом вошел отец Пантелеймон. Грузный, с кадилом, с окладистой бородой. Взгляд его медленно перемещался от бутылок к мясу, от мяса к застывшим в ужасе женщинам. Потом он сфокусировался на Тамаре Петровне, она застыла с куском курицы и смотрела на него глазами человека, которого застукали с поличным.
- Вакханалия, - произнес отец Пантелеймон.
И в голосе его было столько скорби, что мне даже стало немного стыдно.
- Грешить? В пост?
Что было дальше - отдельная история. Скажу только, что отец Пантелеймон говорил минут сорок, он гремел как иерихонская труба. Подруги Тамары Петровны разбежались одна за другой. А она сидела перед отцом Пантелеймоном, как провинившаяся школьница. Вино пришлось вылить в раковину, а пирожные выбросить.
Наконец он ушел, Тамара Петровна посмотрела на меня, а я на нее.
- Это ты все подстроила? - со злостью спросила она.
- Да, - кивнула я с плохо скрываемой ухмылкой.
Свекровь долго пристально смотрела на меня, будто пыталась испепелить взглядом. А потом вдруг засмеялась. Сначала тихо, потом громче, заливистее. Я тоже не выдержала и рассмеялась, мы смотрели друг на друга и покатывались со смеху.
- Ладно, - сказала она наконец, вытирая слезы. - Ладно, бог с тобой! Считай - ничья.
Это не было капитуляцией. И не было миром. Это было что-то вроде признания. Она признала, что я могу за себя постоять, что я имею право на свою жизнь и на свое мнение. Завтра выйдет классный рассказ про любовь, подписывайтесь ❤️ Читать сейчас ⬇️