Глава 22. Охота на шакалов в тени мечей
Во дворце Каср аль-Хульд наступила эпоха, которую багдадские летописцы позже, с содроганием макая каламы в чернила, назовут «Временем Обнажённого Меча».
Если при ушедшем к праотцам аль-Мамуне воздух дворца дрожал от изысканных рифм и тихих споров о природе божественного света, то теперь он вибрировал от топота кованых сапог.
Мраморные полы, привыкшие к мягким туфлям поэтов, теперь стонали под тяжестью тюркской гвардии.
Новый Халиф, Абу Исхак аль-Мутасим, не любил балтунов. Он был прост, как удар тяжёлой булавой, и прям, как полёт боевой стрелы. Он ненавидел интриги, видя их в каждой тени, презирал изнеженность персов, но сам утопал в грубой, варварской роскоши, напоминавшей о степных шатрах его предков.
В Павильоне Ветров, который теперь казался хрупким островком прошлого в бушующем море настоящего, Ариб аль-Мамунийя готовилась к своей, возможно, последней большой охоте.
Она сидела за низким столиком из чёрного эбенового дерева. Перед ней лежал тот самый перстень, тяжёлое мужское кольцо с чёрным агатом, переданное ей вдовой Буран. «Наследие предателей», пронеслось в голове.
Ариб нажала на неприметный выступ в золотой оправе. Камень с тихим, зловещим щелчком отъехал в сторону.
Тайник был крошечным, не больше фаланги мизинца, но в нём поместилась смерть для десятка вельмож.
Тончайшая полоска пергамента, свёрнутая в тугую спираль, была испещрена мелким, бисерным почерком казнённого визиря Фадла.
— Это яд, госпожа? — проскрипел голос из тёмного угла комнаты.
Там, на груде парчовых подушек, сидела Шария. Бывшая звезда Багдада, которую Ариб спасла из грязи и забвения, теперь выглядела лучше. Её отмыли, одели в чистое, но взгляд... Взгляд оставался таким же, как у загнанного зверя, ожидающего последнего удара.
— Это не яд, Шария, — ответила Ариб, разворачивая список серебряным пинцетом. — Это противоядие. Дворец болен. В нём завелись паразиты, которые жирели при Мамуне, предавая его, а теперь лижут сапоги Мутасиму. Если мы не уберём их, они сожрут нас.
Ариб пробежала глазами по списку. Имена. Титулы. Суммы.
Здесь были те, кто брал золото у персов. Те, кто продавал секреты византийцам. Те, кто воровал из казны, прикрываясь войной.
Но одно имя в самом конце списка заставило её сердце замереть, а затем пуститься вскачь, словно безумное. Оно написано не чернилами, а чем-то цветом крови.
И это было не имя. Это был лакаб — прозвище.
«Аль-Гул».
Против этого имени не стояло суммы в дирхемах. Там стояла лишь странная, леденящая душу пометка: «Тот, кто знает о Басре».
Дыхание Ариб перехватило. Басра?
Там, в семье скромного купца, рос её сын Зейн. Мальчик, о существовании которого не знал никто, кроме мёртвого Мамуна, верного Масрура и... Неужели казнённый Фадл знал? Неужели этот таинственный «Аль-Гул» знает?
Страх холодной, скользкой змеёй шевельнулся в животе. Теперь это была не просто борьба за влияние при дворе. Это была борьба за жизнь её ребёнка.
— Фарида! — позвала Ариб. Голос её не дрогнул, но стал твёрдым, как сталь.
В комнату бесшумно вошла её лучшая ученица. Юная, гибкая, с глазами, полными обожания и страха перед наставницей.
— Да, госпожа?
— Сегодня вечером Халиф устраивает пир для своих генералов. Мы будем там.
— Мы будем петь? — спросила девушка, нервно поправляя золотые браслеты на тонких запястьях.
— Ты будешь петь, милая. О любви, о весне, о том, как прекрасен мир, — Ариб взяла со столика маленький флакон из синего стекла, грани которого хищно сверкнули от света лампады.
— А я... я буду расставлять капканы.
Она спрятала флакон в широком рукаве платья.
— И помни, Фарида. Что бы ты ни увидела, что бы ни услышала сегодня, ты слепа и глуха. Твой язык нужен только для песен. Поняла?
— Да, госпожа. Клянусь жизнью.
Зал приёмов Мутасима напоминал военный лагерь, разбитый посреди сокровищницы.
Вместо изысканных блюд на столах громоздились горы жареного мяса целиком запечённые бараны, истекающие жиром, холмы плова с шафраном, реки тёмного, густого вина из Шираза.
Воздух был спертым, тяжёлым от запаха жареного лука, мужского пота и дорогих, резких благовоний, которыми тюркские военачальники безуспешно пытались заглушить запах казармы.
Мутасим восседал на троне, небрежно заваленном шкурами барсов. Он был уже пьян, лицо его раскраснелось, а в глазах блестел опасный, шальной огонь.
Рядом с ним, по правую руку, сидел человек, которого Ариб узнала бы даже в аду.
Ахмад ибн Аби-Дауд. Верховный кадий и казначей. Человек с аскетичным лицом праведника и руками вора. Его имя стояло первым в списке Фадла.
Ариб вошла в зал, ведя за собой вереницу своих учениц. Она облачилась в платье цвета тёмного рубина, с широким золотым поясом, подчёркивающим её гордую осанку.
Она двигалась сквозь толпу пьяных солдат, как корабль сквозь шторм — не касаясь грязных волн, недосягаемая и прекрасная.
Мутасим, увидев её, с силой ударил кулаком по столу. Кубки подпрыгнули.
— А! Моя Надима! Моя певчая птица! — заорал он, перекрывая гул. — Иди сюда! Покажи этим степным волкам, чего стоит настоящая женщина Багдада!
Ариб подошла к трону и склонилась в глубоком, почтительном поклоне.
— Мир тебе, Повелитель. Я принесла тебе музыку, чтобы усладить твой слух, и... историю, чтобы развлечь твой ум.
— Историю? — Мутасим громко рыгнул и вытер усы тыльной стороной ладони. — Я люблю истории. Если они про кровь и доблесть, а не про любовь и цветочки.
— Это история о Льве и Шакалах, — сказала Ариб, бросив быстрый, острый взгляд на казначея.
Тот сидел неподвижно, перебирая чётки из сандалового дерева, но его маленькие глазки забегали. Инстинкт вора почуял угрозу.
Ариб села у ног Халифа, словно преданная кошка. Она взяла уд, проверила строй.
Фарида и остальные девушки начали играть тихое, тревожное вступление, напоминающее шелест сухой травы перед пожаром.
В одной далёкой стране, правил тот, чья сила была подобна солнцу.
Но тень легла на его владения.
Она закрыла глаза и запела. Это была не простая сказка, это была баллада-обличение, одетая в шелка поэзии:
В пустыне знойной, где плавится камень,
Царил могучий, бесстрашный Лев.
Его дыхание — яростный пламень,
Враги дрожали, узрев его гнев.
Но шкура висела на ребрах худых,
И голод терзал его в землях родных.
Владыка степей, повелитель зверей,
Не ведал он в мире монарха тощей.
Мутасим подался вперёд, сжимая подлокотники трона. Ему нравилось это сравнение. Лев это он.
Ариб продолжила, и её голос стал вкрадчивым, змеиным:
Где пища моя?» — вопрошал он сурово
Того, кто хранил его щедрый стол.
Шакал отвечал ему лживое слово,
Склонившись к лапам, гладя подол:
О Царь! Антилопы ушли за дол,
Засуха в степи, добычи нет,
Лишь ветер гуляет средь белых скелетов,
И нам остаётся терпеть много лет...
Музыка ускорилась. Ритм стал жёстким, как удары плети. Ариб смотрела прямо на казначея, который начал мелко трястись, перебирая чётки с такой скоростью, что они стучали, как зубы от холода.
Лев верил, слабея от тяжких лишений,
Пока его раб набивал живот.
Но Истина требует дерзких решений —
Свернул он с тропы у гнилых болот.
В нору заглянул, где Шакал обитал,
И правду горькую там увидал!
Ариб сделала паузу, ударив по струнам так, что звук пронзил пьяный гам зала, заставив всех замолчать.
— Что? Что он увидел?! — рявкнул Мутасим, полностью захваченный песней.
Ариб пропела финал почти шёпотом, но каждое слово падало, как камень в тихий омут:
Не мор, не засуха — а горы мяса,
Сокрытые подлым рабом в тени.
Пока Лев постился, Шакал в тот же час
Торговал с гиенами за гроши.
Он крал у Царя, он жирел на костях,
Забыв о клыках и о львиных когтях...
Музыка оборвалась резким, диссонирующим аккордом.
В зале повисла тишина. Генералы перестали жевать. Мутасим медленно, очень медленно повернул тяжёлую голову к казначею.
— Хорошая песня, — прорычал он. — Жизненная. Скажи мне, Ибн Аби-Дауд, почему мои солдаты жалуются, что им задерживают жалованье уже третий месяц? Ты говорил мне, что казна пуста из-за войны.
Казначей побледнел так, что стал похож на мертвеца. Его руки затряслись, чётки с сухим стуком упали на пол.
— Повелитель... казна действительно истощена... Траты на строительство новой столицы, Самарры... на содержание этого дворца...
— Дворца? — переспросил Мутасим, и его голос стал вкрадчивым, что было страшнее крика. — Ариб, налей нашему верному слуге вина. У него пересохло в горле от правды.
Ариб поднялась. Она взяла тяжёлый золотой кувшин.
В этот момент она была фокусником, чьё искусство оттачивалось годами. Ловкость рук, привыкших к сложнейшим пассажам на уде.
Мгновение и бесцветный порошок из синего флакона, спрятанного в рукаве, растворился в вине.
Это был не яд, убивающий тело. Это был «Язык Истины». Смесь белены и гашиша, древний рецепт персидских знахарей, развязывающий язык, но затуманивающий осторожность.
Она с глубоким поклоном подала кубок казначею.
— Выпей, почтенный, — сказала она сладко, как мёд. — Это вино из личных запасов Мамуна. Оно удивительно проясняет мысли.
Ибн Аби-Дауд не мог отказаться. Отказ выпить из рук фаворитки, по приказу Халифа, был бы смертельным оскорблением. Он выпил кубок залпом, надеясь вином скрыть предательскую дрожь.
Прошло несколько минут. Ариб вернулась на своё место, дав знак девушкам играть весёлую, пьянящую музыку. Зелье действовало быстро.
Глаза казначея остекленели, зрачки расширились, поглотив радужку. На губах появилась глупая, расслабленная улыбка блаженного. Мутасим наблюдал за ним, как кот за мышью, готовой к последней игре.
— Так что там с казной, друг мой? — спросил Халиф.
— Казна... — хихикнул казначей. Язык его заплетался, мысли скакали..
— Казна, как бездонная бочка, Повелитель. Главное знать, где просверлить дырочку для себя.
Генералы ахнули. По рядам пробежал ропот.
— Дырочку? — переспросил Мутасим.
— Ну да... — казначей махнул рукой, словно отгоняя муху.
— Тебе-то зачем знать? Ты воюй, руби головы, строй свою Самарру. А мы, умные люди, позаботимся о золоте. Я вот купил себе поместье в Персии... Ох, какое поместье! Мрамор, фонтаны, павлины... Лучше, чем эта твоя вонючая казарма. И византийцы платят хорошо... за карты...
Ариб закрыла глаза. Шакал сам сунул голову в петлю.
Мутасим встал. Он опрокинул стол. Блюда с мясом полетели на пол, вино разлилось красной лужей.
— Взять собаку! — рёв Халифа сотряс своды зала.
— В пыточную! Вытрясти из него всё! Каждую украденную монету, каждое имя! Я хочу знать, кому он продавал карты расположения моих войск!
Гвардейцы схватили обмякшего, ничего не понимающего казначея и поволокли его к выходу. Он всё ещё глупо улыбался, не понимая, что его жизнь кончена.
Мутасим стоял, тяжело дыша. Его могучая грудь ходила ходуном. Он посмотрел на Ариб.
— Ты ведь знала? — спросил он.
— Я всего лишь спела песню, Повелитель, — ответила Ариб, не поднимая глаз, смиренная и кроткая.
— А вино сделало остальное. Истина это тоже вино, только горькое на вкус.
— Ты страшная женщина, — сказал он, и в его взгляде смешались суеверный страх и восхищение.
— Ты полезнее, чем вся моя разведка. Иди ко мне.
В ту ночь он не был груб. Он был благодарен.
Но Ариб, лёжа в темноте рядом с храпящим повелителем полумира, не чувствовала триумфа. Она чувствовала ледяной холод, пробирающий до костей. Она переступила черту, уничтожила человека. Да, он был вором и предателем, но она сделала это хладнокровно, используя доверие и химию.
«Я становлюсь чудовищем, чтобы выжить среди чудовищ», — подумала она, глядя на звёзды в окне.
***
Утром, когда Халиф ушёл вершить скорый суд (голова казначея уже украшала ворота дворца, на радость черни), в покои Ариб вошёл Масрур.
Лицо старого палача было мрачнее тучи. В руках он держал потёртую кожаную сумку.
— Ты довольна? — спросил он без приветствия. — Ибн Аби-Дауд мёртв. Под пытками он назвал ещё пятерых. Дворец умоется кровью.
— Это кровь гноя, Масрур. Её нужно выпустить, чтобы тело исцелилось.
— Возможно. Но смотри, что мои люди нашли в его тайнике, зашитым в подкладку халата.
Масрур достал из сумки сложенный лист пергамента. Это была карта. Карта Басры.
Ариб схватила её. Руки у неё дрожали от волнения, она почти не могла дышать.
На карте был детально отмечен квартал купцов. И один дом был обведён жирным красным кружком. Тот самый дом, где жил торговец шелком Абу-Касим. Приёмный отец её сына Зейна.
Рядом с кружком стояла пометка тем же почерком, что и в списке Фадла: «Наследие».
Ариб почувствовала, как комната вращается.
— Они знают... — вырвалось с её побелевших губ. — Они нашли его.
— Кто? Казначей мёртв. Он не успел отдать приказ.
— Казначей был лишь кошельком! — закричала она, сжимая карту так, что пергамент захрустел. — За ним стоит кто-то другой. Тот самый «Аль-Гул». Он следил за Зейном. Он ждал момента, чтобы ударить меня в самое сердце!
— Зачем? — не понял Масрур, нахмурив седые брови. — Ребёнок бастард, рождённый в тайне. Он не имеет прав на трон. Он не опасен.
— Опасен! Для тех, кто хочет управлять Халифом через меня! Это шантаж, Масрур! Если они схватят моего сына, смогут заставить меня сделать что угодно. Отравить Мутасима. Открыть ворота врагам. Они держат нож у горла моего ребёнка!
Ариб заметалась по комнате, как раненая тигрица в клетке.
— Я должна ехать. Я должна забрать его, спрятать!
— Ты не можешь, — осадил её Масрур, преградив путь своей огромной фигурой. — Мутасим не отпустит тебя. Если ты исчезнешь сейчас, он заподозрит измену. И тогда он сам начнет искать причину твоего побега. И найдет мальчика. И тогда Зейна убьют уже гвардейцы Халифа.
— Что же мне делать?! — она схватила Масрура за грудки, тряся его.
— Ты обещал защитить его! Ты клялся!
— Я защищу. Я отправлю туда своих лучших людей. Теней, которых никто не увидит. Они перевезут семью купца в другое место. В Оман, в Йемен, на край света.
— Я не буду знать, где он... — выдохнула тихо, и слёзы покатились из глаз.
— И это спасёт ему жизнь. Чем меньше ты знаешь, тем меньше сможешь выдать, если этот «Аль-Гул» доберется до тебя. Молчание, щит твоего сына.
Ариб опустилась на пол, прижимая карту к груди, словно это был сам ребёнок. Она выиграла битву с казначеем, но война только начиналась.
И враг был невидим. Кто этот «Аль-Гул»? Кто-то из старой гвардии Мамуна? Кто-то из семьи Сахля?
Или...
Внезапная, страшная мысль пронзила её, как удар молнии.
"Аль-Амин".
Её бывший хозяин. «Тайный покупатель». Глава Барида. Тот, кто помог ей в пустыне. Тот, кто всегда знал больше, чем говорил. Он знал о её беременности. Он знал всё. Неужели, её покровитель, ведёт двойную игру? Неужели он тот самый Тень?
— Масрур, — сказала она ледяным тоном, вытирая слёзы. В ней снова проснулась дочь визиря. — Найди мне всё, что сможешь, об Аль-Амине ибн Мухаммаде. Где он сейчас? С кем встречается?
— Ты подозреваешь Главу Шпионов? — изумился палач.
— Я подозреваю всех. Даже свою тень.
Вечером Ариб снова вышла на террасу. Внизу, во дворе, гулямы Мутасима делили имущество казнённого казначея. Они смеялись, примеряя дорогие халаты, разрывая книги, чтобы посмотреть картинки.
Ариб смотрела на них с ненавистью. Но в её сердце зрел новый план. Если враг хочет играть её сыном, она заставит врага захлебнуться собственной кровью.
Она достала кольцо Фадла. В списке оставалось ещё много имён.
— Охота продолжается, и теперь я буду охотиться не на шакалов. Я буду охотиться на Призрака.
Она вернулась в комнату, где её ждала Фарида. Девушка сидела в углу, перебирая золотое ожерелье, подаренное Ариб.
— Госпожа... — тихо сказала ученица. — Я вспомнила. Тот человек, казначей... когда его волокли, он выронил это.
Фарида разжала кулак. На ладони лежал маленький металлический жетон, покрытый чернью. На нём был выбит странный символ: Глаз, обвитый змеёй.
Знак «Батинийя», тайной секты, ищущей тайный смысл, людей тени, о которых ходили только легенды. Говорили, что они служат не Халифам, а своим неведомым имамам.
Ариб похолодела. Игра становилась не просто опасной. Она становилась смертельной. Её враги не просто воры. Это фанатики.
— Молодец, Фарида, — сказала Ариб, забирая жетон. Металл жёг руку.
— Ты учишься. Забывать, полезно. Но помнить то, что важно, бесценно.
Она погасила свечу.
Темнота Багдада была полна чудовищ. Но самое опасное чудовище теперь жило в Павильоне Ветров. И имя ему было — Мать.
🤔Кто же скрывается под маской Аль-Гула? Действительно ли старый друг Аль-Амин предал Ариб, или это чья-то дьявольская игра, чтобы рассорить союзников? Поделитесь своими догадки! Как бы вы поступили на месте Ариб — доверились бы Масруру или помчались спасать сына сами?