Боги войны в атаку не ходят (продолжение)

Олег Тарасов

Глава 8
В один прекрасный вечер, открыв на звонок дверь (ещё по социалистической привычке без разглядываний в глазок), Фалолеев увидел на пороге незнакомого парня, примерно своего ровесника, как ему показалось, поджарого, выше среднего ростом, с короткой, ершистой причёской. Свободная белая футболка, выпущенная поверх спортивных, с малиновыми лампасами, штанов, шлёпанцы говорили о том, что домашний очаг незнакомца неподалёку.
- Андрей, - очень приятно улыбаясь тонкими губами, парень протянул Фалолееву руку, растолковал. - Вселился вот… на площадку.
- Геннадий, - представился Фалолеев,  не имея ни малейшего желания ликовать от появления нового соседа Намотал уже себе на ус выстраданное умозаключение: люди путают шапочное знакомство с тесным и норовят из своего заблуждения поиметь немалый профит. Он с намеренной паузой держал парня на пороге, рассматривал его пристально и гадал по виду, кого взамен старшины Бережко подбросила судьба. Ничего отталкивающего пока не наблюдалось.

- Геныч, вантусом не богат? – всё с такой же открытой улыбкой спросил парень, – раковина, понимаешь, забита.
Фалолеев молча заглянул на кухню, выудил из-за мусорного ведра вантус. Новосёл пальцами изобразил характерный жест, приглашающий остограмиться.
- За знакомство… по стопашке толкнём?
Нет, этот Андрей артиллеристу определённо начинал нравился, и Фалолеев только спросил:
- Может, захватить чего?
- Всё есть! – успокоил тот.
Старшинская квартира, где пару раз бывал Фалолеев, пока сильно не преобразилась: засаленные обои, разбитый пол. Бережко, видно придерживался правила «Всё для родины, всё для будущего!», и поскольку будущее с Читой он никак не связывал, то на забайкальскую квартиру не тратилось и рубля. В углу коридора лежала куча старых, покорёженных дээспэшек, гигиеническая, некогда белая поверхность которых превратилась в подобие омертвелого черепашьего панциря. «Знаменитый гарнитур, - угадал Фалолеев, – не нашлось дурачков купить».
На кухне с порядком уже был прогресс: вытеснять старый спёртый дух Андрей начал именно отсюда, а в оставшиеся две комнаты до окончания ремонта он решил не соваться пока вообще. В светлой после побелки кухне очень тесно расположилась мебель нового хозяина: кухонный гарнитур из пяти предметов, не из магазина, но и не старый, потёртый очень умеренно, почти незаметно. Тут же, напротив окна, примостился малогабаритный диванчик с деревянными лакированными боковинами; у противоположной от висячих шкафов стены, стояло огромное, неказистое, напоминающее ковш экскаватора, кресло с грубой обивкой.

Посуда, как отметил Фалолеев, чистая, однотипная, с яркой золотистой и сине-зелёной раскраской (цветы ириса) гордо покоилась в подвесной решётчатой сушилке.
- Жена суетится? – кивнул артиллерист на посуду.
- Холостой, - небрежно обронил Андрей, принимаясь доставать из узкого настенного шкафчика хрустальные стопочки, а из потерявшего заводскую белизну холодильника «Саратов» бутылку водки, тарелку с филе слабосолёной алюторской селёдки и небольшими сочными кольцами лука.
«Добротный подход для холостяка – ни одной грязной тарелки»!– с пониманием и некоторой завистью оценил обстановку Фалолеев. Такие принципы пока были не для него, он мог день-два без угрызений совести копить грязную посуду, а потом мыть разом.
- Марафет полный! – с искренностью похвалил он нового соседа. – Я в этом плане не очень...
- Мамка аккуратист, - разъяснил Андрей, живо, энергично поблёскивая серыми безмятежными глазами. - Приучила с детства! А мне после вашего прапора гарнитур его тифозный пришлось разбирать. Ещё выносить! Вроде как в отместку, что не купил! Вот люди!

Фалолеев полностью согласился с мнением о старшине.
- Дерьмо! – от души поддакнул он. – Этот хлам всем предлагал, и мне!
Взаимопонимание без натяжки и наигранных условностей между соседями наладилось быстро. Фалолеев на всякий случай минут пять выжидал если не подвоха, то какой-нибудь замаскированной нужды и полагающейся в свой адрес просьбы по принципу: «Стопочку налил, считай, запряг».
Нет, рассказывали о себе, кому сколько лет, кто по жизни есть кто и пр. пр. Андрей оказался старше Геннадия на три года и полным непоседой. В промежутках между тостами он подскакивал к раковине, с молодецкой резвостью качал вантусом воду. Вода чавкала, хлюпала, летела брызгами в разные стороны, но уходить никак не хотела. Фалолеев высказал мысль, что за старшиной не заржавеет и тряпку в слив забить.
- Если так – сучара он последняя! – ругнулся Андрей и отложил дело на потом.
Посидели молодые люди неплохо – без перебора с водочкой, и с приятностью для души. При всём опыте психолога Фалолеев никаких корыстных намёков в свой адрес не обнаружил, зато о собеседнике узнал многое. Андрей оказался держателем крохотного магазинчика, что полгода назад открылся в самой ближней к дороге «панельке», в доме с которого начинался их военный городок.

Командиру строительного батальона, когда-то возводившего здесь первые пятиэтажки, специально расширили жилплощадь, для чего смежную двухкомнатную квартиру основательно урезали. И в этой куцей нестандартной двушке, от которой бедолага-владелец поспешил избавиться как от злого рока, предприниматель Андрей обустроил торговый закуток.
Поскольку торговал он исключительно спиртными напитками, то тесное помещение вполне сгодилось: покупатели прямо с улицы заходили в маленькую комнату, утыкались в короткий прилавок и возвышавшиеся слева-справа самодельные деревянные витрины. Вертикальные, узкие, закрытые стеклом на манер музейных, они занимали немного места, зато позволяли страждущему клиенту без помех обозревать всё бутылочное богатство. А уж подать приглянувшийся товар со склада – бывшей второй комнаты, было делом пятнадцати секунд.

Предприятие оказалось своевременным и верным: как пчёлы размеренно снуют в родной улей и иначе не могут, поскольку это заложено природой, так мимо двери с надписью «вино-водка» не проскакивал ни один защитник отечества. Ничего, что в маленьком магазинчике и корки хлеба не сыщется: во-первых, с продуктами в стране так и так напряжёнка, во-вторых, служивый люд получал продпайки и единственное, что требовалось для терапии встревоженных перестройкой душ – всего лишь пол-литра крепенькой!
А она вот – под боком. Круглосуточно и в каком хочешь ассортименте! Необъятное разнообразие алкогольного зелья всё ещё числилось диковинкой, и людям, всю жизнь потреблявшим лишь три сорта водки, так и казалось, что под завлекательными этикетками, разной формы бутылками, пробками на резьбе скрывается нечто удивительное, неописуемое.

Фалолеев тоже не чурался нового ликёро-водочного источника, и такому удачному соседству обрадовался. «Андрей - парняга, вроде, ничего»! – вынес он из первого визита мнение, и ещё подумал с некоторым удовольствием, что про нелады с водкой (в жизнь энергично входило понятие палёнки – спиртового продукта, происхождение которого было тёмным, а последствие употребления непредсказуемым) теперь точно будет в курсе.
Холостяки сближались и уже наведывались друг к другу без церемоний. Андрей был создан для зарабатывания денег на современный манер, как говорится, спец по кручу-верчу; и тратил их тоже по принципам новой раскрепощённой жизни – в бизнес и на личное благо. Под личным благом у него подразумевалось не столько барахло – шкафы, стенки, посуда или ковры, сколько гулянки, вечеринки, застолья, словом, праздник души.

Расставался с деньгами он без сожаления, красиво, и как будто без сомнений, что по законам вечного финансового оборота они не пропадут с его горизонта. Деньги у него и впрямь вели себя как дрессированный косяк рыб: невидимый сигнал, жест, посыл – и стая, прилично отплывшая от своего хозяина, мигом поворачивает назад, дружно мчится в хозяйские руки!

Фалолееву в Андрее этот размах нравился. Не то, чтобы он под шумок взгромоздился на чужую шею попивать задаром (с пустыми руками он впредь не ходил), просто приятна была атмосфера, свободная от скупердяйства и жлобства, коих он уже насмотрелся. А когда Андрей завершил ремонт, то блеснул перед Фалолеевым в совершенно новом качестве – сосед-коммерсант оказался ходоком, и ходоком поистине гениальным, поскольку сам никуда не ходил, а делал так, что страждущие женские особы сами ходили к нему!
Случай позволил Фалолееву оценить эту гениальность всего лишь за сутки: ещё вчера утром, он по-свойски заскочил в квартиру напротив и слегка остолбенел: на кухне управлялась стройная молодая женщина с заспанным, домашним лицом. Андрей очень нежно и мило именовал её Светиком и этот Светик без макияжа, в розовом халате, отзывалась на ласку как преданная собачонка и производила впечатление законной супруги.

«Может, тогда Андрей пошутил, - промелькнула у Фалолеева единственно подходящая к ситуации мысль. - Может, имел ввиду временно холостой? А закончил ремонт и половина объявилась»?
- Жена что ли? – при подходящем моменте тихо спросил он Андрея.
- Ты что? – плавно изогнутые дуги Андреевских бровей подпрыгнули в гости к «ёжику». – Жена ещё чёрти когда улетела с первой комической скоростью! - он шепнул потише, - вчера в поезде снял, из Карымского района бабца.
Девица, что за одну ночь вжилась в роль любимой супруги, вошла в комнату.
- Завтрак готов, котик, - пропела она очень любяще и прижалась к Андрею тугим бедром.
- Красавица ты моя! – с взаимно нежной интонацией похвалил её тот и легонько хлопнул ладонью по выпирающей заднице. Молодая женщина растянула в довольной улыбке блёклые, ненакрашенные губы, гордо удалилась.
- Первый раз видишь? – не поверил глазам Фалолеев.
- Побожусь!

Вечером, когда Фалолеев снова переступил соседский порог, то обнаружил целую компанию: Андрей с каким-то незнакомым, крепким в плечах парнем и четыре расхристанные девицы. Домашнего Светика уже не было, а Андрей ластился к невысокой круглолицей подружке, также легко и просто называл её красавицей, любимой и без смущения похлопывал по ягодицам.
Круглолицая, упитанная девушка, не без симпатичности, делала вид, что стесняется откровенных приставаний, игриво отстранялась. Эта игра, к удивлению Фалолеева закончилась не так, как он предполагал: опрокинув очередной стопарик в пятьдесят грамм, Андрей вдруг ощутил в себе непреодолимую потребность сиюминутной связи и крепко схватился за ближайшую соседку – худую, черноволосую, с маленькими, сведёнными к носу глазками. Он поднял её на руки и, шатаясь, подался во вторую комнату, где стояла накрытая шерстяным клетчатым пледом тахта и обитала дежурная простынь…

Процесс пошёл: широкоплечий парень, что впервые оказался на новой квартире Андрея, с нетерпением потянул в ванную свою кандидатку на удовольствие. Фалолеев, оставшись один с двумя девицами, несколько растерялся…в такие скорые откровенные отношения он ещё ни разу не вступал. Но та самая круглолицая, которую недавно завлекал хозяин, и на которую Фалолеев посматривал с интересом, не решаясь вот так, на ровном месте подступиться, сама подсела вплотную, и обхватила его тёплой мягкой рукой за шею… 

Глава 9
Уже через две недели свистоплясок образ жизни соседа Фалолеев представлял себе как ясный день. До развязного женского общества Андрей был охоч не только мечтами, душой и телом, но оказался и недюжинным практиком в древнем мужском развлечении. Каждую пятницу, вечером, он устраивал в своей квартире сбор слабого пола (в расчёте гулять до субботы, а то и до воскресенья), для чего ещё в четверг или даже среду обзванивал кого только мог. «Пока не разобрали! – пояснял он нехитрую стратегию сборов и выразительно шоркал друг об дружку указательные пальцы. – Созвониться, перетереть, застолбить»! В приглашениях коммерсант строго держался правила – женщин должно быть больше мужчин. «Выбор у мужиков, конкуренция у баб», - втолковывал он профанам собственный незыблемый канон межполовых отношений.
На фоне Андрея все полковые ходоки как-то помельчали в глазах Фалолеева, предстали второгодниками начальных классов школы Дон Жуана. Нет, если позабавиться лишний раз на готовеньком – охотников не продохнуть! А чтобы штурмовать женские прелести беззаветно, без оглядки... в полку таких целеустремлённых не водилось.
Те, кто хоть и норовили залезть под новую юбку, всё же взвешивали (кто ввиду скупости, кто по отсутствию финансов) плюсы и минусы будущих вечеринок, прикидывали траты, перебирали кандидаток. Нюансов хватало, и денежный расход всегда лежал на мужчинах, поскольку по неписанной традиции мужская забота – стол, женский долг – кровать. А с долгом очень часто выходил обман: накрытый стол, без которого «брачный» танец вокруг самки просто невозможен, вовсе не гарантировал положенных щедрот от слабой половины человечества.

На гульбу Андрей тратил деньги с такой же энергичностью, с какой их добывал. Впрочем, финансы, что уходили на прекрасный пол со всем полагающимся антуражем: такси, шампанским, приличным столом, смотрелись как вклад в самый настоящий товар. В приглашённой женской публике недотроги ликвидировались как класс. Красоту прекрасного пола Андрей понимал и ценил, но утончённых изысков в постельных кастингах не держался. Действовал как равнодушный ко всему кладовщик – открывал гостьям дверь, оглядывал и, словно помечая недрогнувшей рукой в ветхом замусоленном журнале: «женщина - одна штука», приглашал входить. Самое главное и ценное для него в женщине заключалось в тех местах, что испокон века были сокрыты одеждой. Всё! Более никаких для него заморочек!
В ретивые снабженцы ходовым «товаром» подвизалась одна старая знакомая Андрея – невзрачная, низенькая, с несколько горбатым профилем двадцатипятилетняя ткачиха с камвольно-суконного комбината. Разведённая, оставшаяся с маленьким сыном, серая сгорбившаяся мышка с удовольствием взгромождала дитятку на плечи своей мамы – совсем ещё не старой, но на вид изношенной, выжатой женщине, и с головой окуналась в атмосферу «андреевского» вертепа.

Сам Андрей «пользовал» мышку редко, без большого энтузиазма, но заглянуть на огонёк ей никогда не отказывал. И та ценила разгульное дармовое застолье, где средь шума и гама забывалась проклятая работа, нудная, нищенская жизнь, личная невостребованность: в благодарность серая мышь нет-нет, да и подпихивала к злачному порогу, как бы невзначай, как бы для приятного перспективного знакомства, очередных кандидаток.
Фалолеев понял, каким пробивным, выгодным локомотивом пыхтит сосед, и очень скоро оказался завсегдатаем развратных сборищ. Он смелел от плотских побед, а в смене сексуальных партнёрш ему открылось неведомое прежде наслаждение, и как-то постепенно, незаметно, он оказался конкурентом даже главному организатору этих феерий – Андрею. Высокий, красивый артиллерист (иногда он для шика заглядывал в форме – произвести впечатление, потом уходил переодеваться) повадился «вылавливать», как он сам себе признавался, исключительно экземпляры «намба уан» - первых леди очередного гульбища: самых симпатичных и стройных.
Андрей, однако, ни капельки не страдал из-за уведённых красавиц: не вспыхивали разбирательства, не бросались злобные взгляды, не захлопывались перед носом Фалолеева двери. Коммерсант ухватывал товар попроще, и с неизменным энтузиазмом исчезал в спальне.

Фалолеев очень радовался, что свободен от брачных уз, но об этом факте просил Андрея не распространятся. «Ещё какая-нибудь шмара женить захочет!» - опасался он женского коварства, а сильно любопытным особам на эту тему напускал тумана, дескать, сторож-то на самом деле есть, и ещё какой (!), но обстоятельства пока погудеть разрешают. Впрочем, откровенных свадебных прилипаний к красавцу-артиллеристу не просматривалось, и молодая развратная жизнь его бурлила через край.

На одну из гулянок Фалолеев вытянул и Григорьева – жена того уехала к матери в Благовещенск, внуком, внучкой порадовать. У шефа в ответ на приглашение тревожно заблестели глаза, видно ожидание какой-то диковинки от похода в известную на весь дом разгульную квартирку, нет-нет, да и вынашивалось внутри Григорьева.
Он нервно прокашлялся и согласился составить Фалолееву компанию, но девушкам, пусть даже и подвыпившим, новый гость показался старым, а для интимного дела вовсе негодным. Дружным застольем все удовольствия Григорьева и исчерпались. Пары на его глазах отсортировались и без стеснения расползлись по квартире, а он, дважды отвергнутый молодыми особами, тихо исчез.

После полуночи Фалолеев постучался к Григорьеву и, увидев что не закрыто, вошёл. Командир, прилично пьяный, окопался на кухне сычём - вертел в руке стаканчик, словно хотел в стеклянных гранях увидеть нечто облегчающее тоску, и с тихой мрачностью цедил: - боги войны в атаку не ходят! Боги войны попивают винцо!
Григорьев оглядел гостя печально-отрешённым взглядом, отставил стакан.
- Фиаско, Гена! - пьяная горечь его прорвалась в усмешке без удержу. – Половая атака не для меня!
- Михалыч, о чём страдаешь? – Фалолеев плюхнулся рядом на табуретку, приобнял. - Я и то на баб проще смотрю, а тебе-то! Надюша у тебя есть? Есть! И держись за неё!... Ну, не дали – не конец света же!
- Не конец, но… я то губу на молоденькую штучку раскатал, дурак! Да если бы губу, а то… сам понимаешь, прибор настроил… мужик же!
Фалолеев свободной рукой ухватил недопитую бутылку, приподнял, наморщил брови как заправский философ и замер, собираясь с речью.
- Я их топчу из спортивного интереса – не более! А это не повод завидовать, Михалыч! Скажу больше: тебя какие-то шалавы кинули в зрелом возрасте, а меня… любимая в расцвете юности продала!.. Когда сердце было трепетно и ранимо!... Ничего, пережил! – он опрокинул бутылку в стакан, и от резкого движения остатки водки чудом не хлестанули мимо. Ни Фалолеев, ни Григорьев даже не моргнули глазом, разговор выходил для них сейчас важнее водки.
- С тех пор никому ничего не должен... Нулевой баланс! – Фалолеев так же размашисто приземлил пустую поллитровку на пол, едва не обратив её в осколки. - Всем и заранее!
- Кто тебя посмел кинуть? – забывая о своей печали, сочувственно встрепенулся Григорьев. Впрочем, встрепенулись лишь усталые, осоловелые глаза, руки же вяло выписали какой-то замысловатый и неразгадываемый иероглиф. – Ты… молодой, красивый!... Не дурак!
- Вот то-то, Михалыч! Молодой, красивый! Не дурак! А кинули, как вшивого замызганного кота – пинком под зад. Первое светлое чувство изгадили…
- Никогда… ты… про несчастную… любовь… не говорил, - Григорьев от перегруза спиртным выдавливал слова медленно, почти мямля, но соображать – майор ещё соображал. И даже потянулся тесно обнять своего подчинённого, пожалеть.

- Что говорить? Весело что ли? Влюбился я на третьем курсе, в лаборанточку… Эльзу. Красавицу, стройняшку! Завивала она свои чёрные кудри до плеч мелко-мелко, будто кольчужку, шла по коридору, личико белое, талия… - Фалолеев выразительно обрисовал ладонями силуэт, - кудряшки прыг-скок, прыг-скок! Курсанты сознание от её вида теряли. Нимфа! Клинья подбивали в день по десять желающих, а у неё… ко мне интерес проклюнулся… - понимая, что он пускается в неприятное прошлое слишком глубоко, Фалолеев не торопясь опустошил стакан и  жестом пожилого, степенного человека вытер рот. - Не верил сначала счастью своему, потом гляжу, всё взаимно. Полгода друг другом наслаждались, о свадьбе даже обмолвились… я родителям написал, фотку её выслал...
И вдруг раз - майорская жена моя Эльзочка! – с яростью Фалолеев стукнул кулаком в стену, потом резко осадил гнев и, поблёскивая наивными растерянными глазами, приложил отбитые костяшки к губам. - Когда спелись?.. А мне одной фразой от ворот поворот: «Прости, за заблуждение»! Заблуждение! У меня сердце в клочья, у неё - заблуждение! - Он откинул спину назад, уставил в никуда вялый бессмысленный взгляд.  – Свадьбу они в училищном кафе играли. Я сам не свой был, лихорадило как при смерти. Не помню как, уж вечером ноги к этому кафе принесли помимо воли, сами. Понимал, что только хуже будет, нет, не устоял, прибежал… разглядел сквозь стекло небесную нимфу свою… в платье белом, с кудряшками помрачительными… под «горько» херакнул кирпичом по громадному стеклу что есть мочи. Привет от Геночки Фалолеева бывшего возлюбленного! Распишитесь в     получении!.. Не знаю, что дальше бы вытворил, ребята с отделения под руки подхватили, в казарму уволокли, - Фалолеев, рывком встал, с какой-то нечеловеческой силой стряхнул прошлое, даже усмехнулся, и хлопнул Григорьева по плечу. - А ты за свою старость переживаешь! Да у тебя как у майора такие шансы! Какая-нибудь Эльзочка на крючок отловится, что все ахнут!
Григорьев осовело улыбнулся, выказывая улыбкой весь свой запас романтичности, разом посветлел лицом.
- Эльзочек…мне не нужно. У меня Надюша…любимая!

Глава 10
Рита была молода и сочна. Всего лишь. Красота – настоящая, с положенными элементами гармонии, выверенными изящными пропорциями, привлекательной тонкостью, увы, не поселилась на её лице. Носик от папы-мамы вышел чересчур пышненький, приплюснутый, скулы широкие, тонкие брови разлетались на круглом лице крыльями и явно свидетельствовали о наличии восточных предков. Зато вся она и лицом и телом и почти детскими наивными тёмно-голубыми глазами излучала бурное, искреннее желание жить, любить и быть любимой.

Но, главный козырь гостьи, на который клюнуло разудалое сборище, обитал совсем в других краях: грудь её – спелая, девичья, бархатная, приятно загорелая, из доступного обзору места выглядывала с манящей, соблазнительной очаровательностью. И синее приталенное платье  с длинными прозрачными рукавами из газового шёлка, демонстрацию главного козыря исполнило отлично: не пошлым чрезмерным декольте, а тем, что большую часть несомненных достоинств молодой, пышущей соком груди, укрыло заманчивой тайной.
На вечеринке, оказавшейся по ряду обстоятельств жиденькой не только на предмет красавиц, но и вообще на женский пол, Фалолеев подметил Риту как единственно сносный экземплярчик. Оставшуюся парочку девиц – какую-то угловатую, прыщавую шмару в красной вязанной кофте, и ещё дурнушку – толстую, с «короткоствольными ляжками», без всякого повода заливающуюся несдержанным идиотским смехом, он забраковал категорически.

Общество, хоть и весёлое, но лишённое завлекательных женских персон, Фалолеева не будоражило. Он спокойно ужинал, и оттого, что ничего более-менее приятного его взору не подворачивалось, посматривал на Риту. И быстро сделал заключение, что две шмары оторви-да-брось этой Рите явно не подружки: симпатичность у человека симпатичностью, и корявость – корявостью, но воспитание и манеры берутся из совсем другого места.
С Ритой, которую он про себя почему-то назвал барышней, развязность и бесстыдство этих «двух оторванных тёлок» абсолютно не вязались. А увидев пару раз в глазах Риты растерянную наивность, ему даже стало жалко девушку. Что её сюда занесло?... судя по праздничному платью попалась на агитацию серой мышки. Та мастерица расписывать женихов! Только ошибочка с приличным обществом вышла, если назвать без прикрас – в конкретную клоаку завлекли….
Фалолееву даже стало неловко в душе, что нарядное синее платье Риты, воздушные невесомые рукава цвета неба, золотистый люрекс в окантовке газовых манжет, похожих на распустившийся цветок – всё это оказалось не к месту. Впрочем, если честно, то и невпопад наряженную барышню он прекрасно понял: за такими, как она, на каждом углу не охотятся, потому ей самой надо и развлечения искать и женихов. Такова жизнь, как ни прискорбно…

Поскольку ломать копья было решительно не из-за кого, Фалолеев наметил через часок тихо удалиться. Тем более что сегодняшний мужской перевес оказался утяжелён крайне неприятной фигурой - среди дружков Андрея, коих тот имел манеру привечать более девушек, и которые большей частью вызывали у утончённого артиллериста отвращение, появился новый мерзопакостный субъект.
Субъект этот - в татуировках, с приметным шрамом на щеке возле уха, двумя железными зубами внизу, носил кличку Кент, был на три-четыре года постарше Андрея и безудержно агрессивен. Закадычный хозяйский кореш (как веско представился сам Кент) сразу вызвал у Фалолеева стойкую аллергию. Вообще, оттого, что в гостях у соседа нередко мелькали всякие типы, преимущественно грубого, неотёсанного склада, Фалолеев ощущал сильный дискомфорт. И как теснее не узнавал он Андрея, всё равно не обнаруживал свойств, что так прочно привязывали того к смутному, нездоровому контингенту.

После трёх обычных тостов во славу женщин, которые в мужской компании Андрей откровенно называл «запустить паровозик с лапшой», и от которых «нам всё равно, а им приятно», достоинства Риты в глазах Фалолеева (конечно же не из-за слов, а от спиртного) возросли со скоростью бамбуковых побегов. Кент, судя по всему, схожие виды на девушку заимел гораздо раньше и, едва захмелевший народ плотоядно возжелал танцев, он ухватил Риту без промедления.
Вступать в отборочную схватку с откровенным уркой артиллерист не видел смысла, и стал подумывать о добровольном отходе на «зимние квартиры». Но танец закончился и, Рита, спасаясь от ненормального ухажёра, вдруг села рядом с ним. Кент, не желая отдаляться от лакомой потенциальной добычи, небрежно плюхнулся к девушке с другой стороны, нагло потянул руку к её талии.

Фалолеев видел бесцеремонные поползновения Кента и в тоже время чувствовал, что тесная дистанция с девушкой, которую та выбрала сама, заключает в себе немую просьбу о покровительстве. Пока он взвешивал, что выгоднее: влезать в неминуемый конфликт с татуированным хозяйским корешем или без боя расстаться с реноме джентльмена, Рита сама остановила руку приставальщика и тихо, жалобно, вымолвила: «не надо».

Кент к её удивлению не обиделся совсем, а молча встал и подался на кухню. Мотив его отступления, однако, заключался совсем не в желании исполнить Ритину просьбу, а в зудящей потребности «разговеться» порцией наркотика. Вырвавшийся на свободу организм с большой дозой, до которой были охочи глаза, не справился и в кайфовой круговерти Кент обмяк прямо на кухне – в пустом от мебели углу. «Ширанулся»! – коротко пояснил Андрей, глядя как Кент блаженно закатил под лоб глаза, а Фалолеев от схода главного конкурента с дистанции, взбодрился и решил от Риты не отступать.
Вновь пили и танцевали. Девушка в танец и в диалог с самым ладным парнем втянулась с удовольствием, глядела на него открыто, с интересом. Рита не покидала Фалолеева весь вечер, и страсть в нём разгоралась всё больше и больше. Очередная пассия потакала его натиску умно, и очень тонко неопределённо, отчего он так и не мог понять, что ждёт его в отношении самого главного. Что-то внутри подсказывало, что своего он добьётся, бастион будет сокрушён и жажда скорого наслаждения разгоняла его пульс до бешенного ритма. В сладком возбуждении Фалолеев искромётно шутил, сыпал удачные комплименты, выделывался как мог, словами и прикосновениями прощупывая расположение к себе Риты.
Всё получилось как он хотел: без идиотской вычурности, жеманства; проверок на «преданность и послушность», которыми так охотно проверяют собаку, заставляя её двадцать раз приносить брошенную вдаль палку. Физиологией близости, и всем тем, что он ценил в подобных «ночёвках», тем, что превыше всего манило в сдававшихся на его милость партнершах, он остался доволен.

Более того, овладевая этой девушкой в темноте лунной ночи, он впервые испытал странное чувство, даже желание – вот такие податливые, но каким-то непостижимым образом робкие, целомудренные интимные движения видеть у своей будущей жены. Такие же вот глаза - распахнутые, восторженно-доверчивые, что иногда попадали под свет полной луны, и ждущие не его тела и побыстрее «этого самого», а глядящие вглубь его самого, он желал бы видеть у своей будущей избранницы...
Пока длилась ночь, даже выпитое никак не мешало Фалолееву чувствовать необычность партнёрши. Но утром, он очень просто освободил себя от этой ценности происшедшего приключения. Такое освобождение, впрочем, свойственно любому молодому человеку – самодостаточному, уверенному: наступит завтра, и оно будет лучше, чем сегодня! А уж в его положении кто бы сомневался? Жизнь только начинается!
Вот только уже в отоспавшейся, трезвой голове всплыл странный разговор с этой Ритой! Да! Был длинный разговор, конечно же, о её прошлом… он несколько устал по-мужски… потягивал шампанское прямо из бутылки и трепал языком, честно признаться, уже так, чтобы не заснуть самому и отогнать сон от предмета своего удовольствия, пока придут силы для новых объятий…
Но теперь обрывки её признаний отделились от того единственного желания собраться ещё на один прогон и оформились чисто в человеческие образы… вспомнилось - она вдруг заявила - он у неё второй мужчина. Ха, ну конечно (!) песня-то заезженная: у любой женщины мужчин только двое – кто откупорил, тот первый (что первый без «брызг шампанского» можно втереть только последнему идиоту), а тот кто сейчас с ней, естественно, второй, будь он взаправду двадцать пятый!

И в довесок логичное «откровенное» признание: первый – роковая ошибка или последняя сволочь, а ты у меня хоть и второй, зато по-настоящему любимый! Типа, мой небольшой, но верный опыт позволяет тебя заверить в этом окончательно! Стоп, стоп… она не говорила, что первый – ошибка…, напротив – человек весьма интересный… достойный… старше на двенадцать лет! И он не хотел её трогать, близость была по её просьбе.

Да, интересненько! Но факт - всё это он слышал прошедшей ночью своими ушами! Обалдеть, товарищи артиллеристы, такого с ним ещё не было! И к тому, что он у неё второй, не было признания что он - кандидат в любимые. Хотя всё в ней, кроме слов её, кричали о его особенности! Языком тела и глаз!
Ну и что с этого крика? В жёны она ему не пойдёт, это точно! Во-первых, лицо не в его вкусе. Он сработал лишь на наживку «намба уан», по пьянее, и не надо здесь себя обманывать! Во-вторых, даже если ему через три часа знакомства отдастся сама Афродита, такой шустрый в плане целомудрия экземпляр шансов не должен иметь просто по определению! Он насмотрелся уже на шлюшек выше крыши и с такими потаскухами – под венец?! И вообще, квартира Андрея не то местечко, где ему сыщется жена!

***
Мутное прошлое Кента не являлось великой тайной: что этот шаромыжник к своим тридцати четырём годам основательно посетил места не столь отдалённыё, без труда читалось по синим исколотым рукам, по развязным, наглым манерам. Глаза его бесцветные, дикие, обильно сыпавшие презрением на все четыре стороны, серое, щетинистое лицо не могли приглянуться ни одному нормальному человеку, каковым считал себя и Фалолеев.

Стосковавшийся по свободе Кент зачастил к Андрею в гости, отчего Фалолеева переполняло огромное неудовольствие. Впрочем, Фалолеев пересилил бы себя и притерпелся бы к отвратному лицу соседского друга, имей тот сносное поведение. Что из раза в раз вызывало у офицера неприятный внутренний зуд, так это бесцеремонность и клоунское жеманство Кента - разговаривал бывший зек очень медленно, с неизменной вычурностью, шевеля при этом какими только можно мышцами лица, словно речь его рождал не язык, а залежалые складки впалых щёк, кирпичные потрескавшиеся губы, глаза наполненные диким, первобытным огнём, или пуще того длинные ломаные брови.

Их отношения не сложились с самой первой минуты и самым естественным образом: что может быть общего у грубого, неотёсанного, прокуренного дешёвым вонючим табаком уркагана и офицера – красавца, интеллигента, победителя математических олимпиад? Ничего! Это понимали они сами, это понимал и Андрей, и как хозяин положения оберегал столь противоположных гостей от физических стычек. Исключительно по причине уважения к Андрею Кент удерживал свой изрисованный перстнями кулак от встречи с картинным Фалолеевским лицом.

Что касалось слов, эмоционального проявления недружественных чувств, то тут Кента ничто не останавливало - почитать какого-то холёного, заносчивого «сапога» (такого презрительного ярлыка удостаивались все офицеры – как класс) – извините, подвиньтесь! А узнав фамилию Фалолеева, Кент, совершенно не таясь, прозвал его Фаллосом, отчего у артиллериста в мечтах зачесались руки – принести со службы «Калашникова» и как следует нашпиговать свинцом тупую башку этого дегенерата.
Но мечту и реальность разделяла громадная пропасть, и что до боли обидно – пропасть не физического свойства: автомат-то без особых проблем можно позаимствовать в части (дождаться наряда, когда сам хозяин всему оружию), а пропасть именно характерная, волевая - полное, ясное осознание, что этой, в общем-то, не особо нужной местью, он напрочь, бесповоротно загубит свою молодую жизнь!
Кто Андрей для Кента и какое от Кента подспорье Андрею – угадать представлялось ему невозможным, сосед же на тему вчерашнего зека много не распространялся, упоминал лишь о совместных детских годах в районном центре Могоча. По наблюдениям Фалолеева, хотя друг детства и был в курсе большинства вино-водочных вопросов, напрямую в дела Андрея не лез.

Однажды Фалолеев зашёл к соседу, когда тот занимался своей магазинной бухгалтерией. Кент сидел в большом квадратном кресле, манерно курил, держа растопыренные пальцы словно любующаяся ими ресторанная проститутка. Андрей, скрестив ноги по-турецки, расположился на диване, и напротив, пребывал в озабоченности, водил карандашом по толстой истёртой тетради, морщил лоб.
- Вот и угадай, сколько «Кремлёвской» закупать? – обратился Андрей к Кенту, почёсывая свой ёжик тупым кончиком карандаша. – Водка дорогая, много денег в ней держать не резон… зато наценка, как наценка.
На вопрос, который больше представлял рассуждения вслух, нежели вопрос, Кент глубокомысленно закатил под лоб глаза. Как ни изогнулись волнами плотные брови, как ни скукожились небритые морщинистые щёки, было ясно - пояснить что-либо по существу он не в состоянии.
За ультрамариновой тетрадкой, где скрывалась вся подноготная товара, Фалолеев заставал Андрея не впервой, и сразу, без особых пояснений, смекнул о чём тот ведёт речь.
- Что гадать? – как можно небрежнее сказал артиллерист. – Современный математический анализ позволяет смоделировать любой процесс.
Хозяин квартиры на полминуты умолк, растеряно играя карандашом.
- Ты сам хоть понял, что залудил? – рука Кента с коротким дымящимся окурком остановилась, как и бесцветные глаза, что не мигая вперились в чересчур умного советчика.
- Понял, - изображая спокойствие, Фалолеев глянул недругу в лицо. – Математика может всё – если коротко.
- Да дерьмо твоя математика! – Кент, самодовольно обрядившийся в одежды научного оппонента, с жадностью затянулся и постарался всем своим видом усугубить презрение и к королеве наук и к самому Фалолееву.
- Ты знать не знаешь, математику-то, - Фалолеев не удержался от дерзкого укола.
- А мне из математики две вещи знать полагается: как отнимать и как делить! – прохрипел Кент избитую бандитскую фразу.
- Это арифметика, к твоему сведению! – язвительно отчеканил Фалолеев, переполняясь внутри недовольством – кто спрашивает эту тупую ничтожную личность о математике?
- Да по херу – арифметика, математика! - источая неуёмную злость, выругался Кент. Он поднялся из кресла выбросить в форточку окурок, надсадно просипел. - Академика что ли из себя корчишь?

Ситуация накалялась с каждым предложением, и накалялась по ненавистному Фалолеевым сценарию: этого поганого Кента никто ни о чём не спрашивает, не просит, а он напролом лезет в чужой разговор! И поскольку аргумент даже самого светлого и всеми признанного разума Кент никогда бы не согласился поставить выше собственного аргумента силы, то Фалолеев с обидой на лице стал отступать к порогу – зачем втягивать себя в безнадёжный спор? Артиллерист почти взялся за дверь, как вмешался Андрей:
- Говоришь, любой процесс? – переспросил он.
- Конечно! Математика - это всё!
- И торговля в магазине?
- Посидеть, поработать – и магазин обсчитать не проблема.
- Ты посидеть тут больше не предлагай! – грубо бросил Кент, недовольный тем, что его вытеснили из разговора. - А то нормальные люди не поймут!
Стараясь не заводиться на выходки «нормального» человека, Фалолеев ухватил чистый листок, карандаш, и как бы пресекая дальнейшее вмешательство Кента, подсел вплотную к Андрею.
- Давай, тебе прогноз продаж на следующий месяц выведу: по сортам водки, по количеству. Погрешность, конечно, будет, куда без этого, но база сработает…
- Вот так, из ничего - расчёт? – удивился Андрей.
- Почему из ничего? Изучу дела за последние три месяца…
- Слышь, изучатель, а не пошёл бы ты… - Кенту никак не сиделось в сторонке, тем более, когда тут всякие «сапоги» лезут из него ноль рисовать! Выразительным жестом, будто ни много, ни мало - предупреждал об ограблении, он толкнул Андрея в плечо. - Просвистит тебе всю прибыль! Это ж коммерческая тайна!
На откровенное натравливание Андрей не обратил внимания.
- Ну-ну! – ткнул он Фалолееву в листок. – Как это?
- Говорю же - собрать исходные данные…
- Какие исходные данные?! – Кент зло цыкнул – равнодушие Андрея к его предупреждениям оскорбило зековскую душу. – Народ берёт пойло и пьёт! Всё!
- Может, помолчишь?! – оборвал неугомонного друга Андрей и повернулся к Фалолееву. - Что тебя интересует?
- Ну, много чего: цена, название, фасовка, этикетка. Есть такие тонкости, что может, и ты внимания не обращаешь. Календарь, праздники, погода…
- Видал! Он уже круче тебя! – всё пытался разжечь пламя негодования Кент.
Фалолеев, стараясь не обращать внимания, продолжал:
- …период появления товара на рынке, всё, вплоть до крышки: закручивается или с ушком, загибал он в азарте пальцы. – Чем больше в уравнении… - он хотел сказать многочленов, но спохватился – Кент просто взбесится от тупого восторга, - …компонентов, тем точнее ответ.
Андрей смотрел на артиллериста с полной серьёзностью.
- Угадаешь – заместителем возьму! Хватит в этой робе народ смешить.
Фалолеев растерялся: никогда он и не думал, что его красивая военная форма, всегда тщательно отглаженная, в чьих-то глазах воспринимается посмешищем. Значит, и он сам – красивый, опрятный, статный… клоун что ли?
- Годится условие? – спросил его сосед. – По рукам?
Артиллерист молчал, словно новыми, зрячими глазами оглядывая невесёлые полковые дела – ведь видно, что они безудержно катятся под откос! Да разве только полковые? А округ? Вооружённые силы?! У всех пункт назначения – тар-та-ра-ры! Прав сосед, однако, как ни горько, а одним словом верную суть выразил: в посмешище военные превратились, да ещё в такое ничтожное посмешище, что им теперь в прилюдных местах за одни погоны морды чистят.
- Годится! – глухо отозвался он - без радости, без горечи. 
- По рукам! – Андрей ухватил кисть Фалолеева в живой замок, потянул к Кенту. – Разбивай!
Его проверенный дружок, медленно и манерно кривя губы, презрительно отстранился.
- Пошли вы! Арифметики хреновы!

Глава 11
Каждый советский полк с рождения одарен персональной святыней – боевым знаменем. Без боевого знамени военным никак, под его сенью Родине присягают, с команды «Знамя – внести!» любое торжество начинается, а не дай бог, война – разворачивают защитники алое полотнище и вперёд, в атаку!
Нет ничего более почитаемого и оберегаемого, чем боевое знамя, потому как оно воплощение чести, а честь теряется лишь раз: не уберёг полк знамя, считай, законную смерть себе накликал. Для знамени не скупится полк на самое почётное, красное место, где будут лелеять боевой стяг и стеречь как зеницу ока.
Однако в любом полку ещё есть местечко, способное побороться со знаменем за народную любовь. Оно хоть с виду неприметное и от глаз спрятанное, потому как напрочь лишено пафоса и патриотизма, но военными весьма почитаемое. Это – касса.
Неравнодушие людское к маленькому окошечку объяснить просто - как рьяно ни служи, как ни возноси обязанности свои, как ни днюй, ни ночуй в казарме, а без денег в этой жизни никуда. С пустым карманом всё равно, что машине без колёс, птице без крыльев, зверю без ног. Так с незапамятных времён мир устроен, и товарно-денежные отношения даже Ленин не отменил.

Мимо знамени военный сто раз прошмыгнёт, сто раз рукой взмахнёт, а всё ж ни прибытка, ни убытка от этого, разве что моральное успокоение - приветствовать знамя по уставу положено. А с полукруглым окошечком ритуалы вытворять устав не требует, его офицеры и прапорщики исключительно из личных побуждений почитают. И сила в кассе сокрыта огромная, не слабее чем в боевом знамени: профукал полк знамя – расформируют с позором, из кассы три-четыре месяца фигу покажи, и расформировывать не надо, все сами разбегутся. Потому-то день, когда открывается касса особый в календаре день, а люди по ту сторону окошечка в полку не самые последние.

Главным распорядителем при полковой кассе состоял Гавриил Пегий – белокожий, насквозь светящийся от худобы, тридцатилетний прапорщик. Верным признаком его умственных способностей и соответствия высокой должности было раннее облысение и вечно-задумчивое состояние. Все звали Пегого Гаврилой, но тот панибратства в вопросах имянаречения не терпел (с простым народом, естественно), и «Гаврилу» всегда с достоинством поправлял на «Гавриила».
Слыл Гаврила-Гавриил редким скрягой и слыл вполне заслуженно, даже законные, полагающиеся деньги, он выдавал через великое собственное пересиливание, почти что через ломку, словно расставался с собственными, тяжко нажитыми купюрами. Явные всем печаль и страдание, посещавшие кассира в дни зарплаты, породили злые слухи, что будто когда полковой ящик пустел, Гаврила от тоски поправлялся валерьянкой и валидолом.
Денег взаймы у него всерьёз никто не просил, ввиду полной бесполезности, но ради шутки этим забавлялись. От просьбы занять тонкое лицо Пегого сразу делалось каменным.
- Мне по статусу одалживать не положено, - с торжественной строгостью просвещал он охотников до чужих финансов.
- Это почему? – косил под простачка шутник и заодно осведомлялся об особом статусе доходяги Пегого.
- Потому как кассир, и по доброте душевной всю кассу в распыл пустить могу. За вас потом в тюрьме сидеть?
- Тож за казённые сидеть, а ты свои займи!
- Свои! – хмыкал Гаврила, пугливо сводя к носу маленькие блёклые глаза. - Начнёшь своими, кончишь-то казёнными!
Фалолеев, поднаторевший при музыканте Гоше в остроумии и ироничности, неусыпное бдение Пегого «над златом» в первый же год своей службы превратил в мишень для насмешек. Он подзуживал тщедушного кассира по любому поводу, и именно он, вдобавок к расхожему имени «Гаврила», запустил в употребление ещё и умилённо-унизительное «Гаврюша».

Свои остроты молодой лейтенант выкладывал на публике, толпившейся перед кассой, а в день зарплаты вообще считал долгом подойти поближе к окошку и с наигранным сочувствием осведомиться: «Что, траур сегодня у Гаврюши»?
Если прапорщика кто-нибудь прилюдно называл Гаврилой, а тот имел неосторожность указать, что он всё-таки Гавриил, то Фалолеев отзывался откуда-нибудь из-за спин наигранным басовитым голосом: «Я вам гавори-ил - я Гавриил»! Из толпы для полного счастья вкручивали «архангела», и прапорщика от негодования начинало мелко трясти.
А бывало, Фалолеев поступал совсем напротив – демонстративно, при всех, заявлял, что закадычнее друга, чем Гавриил Пегий у него в полку нет. Вся соль поддёвки заключалась, конечно же, в понятливых зрителях и в толковом подручном, что должен был искусно подыграть по теме. Чаще всего спектакль «о дружбе» затевался, опять-таки, при выдаче денег и приличном скоплении народа. Толкаясь у заветного окошка, Фалолеев громко, но серьёзно и проникновенно произносил: - как хотите, товарищи, а в полку у меня только один настоящий друг - Гавриил!
Поскольку быть кому-либо в полку другом, а тем более другом какому-то зелёному лейтенанту, Пегий не мог по определению, то очередь неизменно взрывалась от хохота. Всегда находился ещё шутник, который удивлённо, и якобы даже с обидой и возмущением, спрашивал: - Гена, а я тебе разве не друг?
- Ты? – входил в роль Фалолеев и изъяснялся специально внятно, чтобы всё расслышал в своём окошке кассир. – Какой ты друг? У тебя рубль спроси – не дашь. Если дашь, потребуешь вернуть. А Гаврюша сейчас две сотни насовсем отвалит! Кто в полку ещё так может?

Все, кроме Пегого смеялись, а насупленный вид кассира, который не мог с юмором воспринимать шутки, лишь сильнее забавлял очередь.
Эти, казалось бы, привычные поддёвки Фалолеева, должны были всем надоесть, но тот каждый раз подслащивал их какой-нибудь новой изюминкой (типа «Гаврила был кассир примерный! Гаврила деньги выдавал!»), оригинальной интонацией и зрители немало веселились, коротая время в длинной очереди. Однако сам Фалолеев за свои неистощимые колкости и розыгрыши очень быстро попал кассиру в первейшие враги.
Пока советские дензнаки в стране развитого социализма пребывали в полном достатке, Фалолеев с пустыми руками от кассы не отходил. Пегий хоть и скрипел зубами, но дело исполнял, к тому же худо-бедно действовало старое требование – финансовую ведомость сдавать полностью закрытой, без переносов.

Однако с тех пор, как страна уменьшилась в размерах, поменяла название и перешла на твёрдый российский рубль, которому для веса почему-то катастрофически не хватало нолей, деньги стали сродни Жар-птице: издалека увидеть-полюбоваться - одно, а поймать, запереть на ключ – совсем другое. И чем смелее наступала демократия, тем тяжелее становилось бюджетнику добраться до собственных денег: в зарплатных ведомостях цифры заманчиво накапливались, по карманам же болтался один шиш.

В армии получение денежного довольствия тоже превратилось в редкое и сакральное таинство для избранных, а маленькое полукруглое окошечко в иерархии военных святынь безоговорочно вознеслось на самое почётное место. Доступ к финансовым закромам отныне был организован исключительно по законам конспирации, и приход желающего «озарплатиться» теперь больше напоминал приход резидента на явочную квартиру: по голубой железной ставенке барабанили условным стуком, в ответ на который, с оговоренной задержкой, раздавался негромкий вопрос – «Кто?» - «Гавриил, это Лиханов! Ты обещал»!

Пегий приоткрывал ставенку и, высунувшись из окошка, как сова из дупла, с показной тревогой и озабоченностью осматривал коридор – не пристроился ли кто за избранным счастливчиком в хвост? Сам счастливчик, конечно же, должен был понимать атмосферу высокого доверия, ценить её всеми фибрами души и хранить строжайшую конспирацию.
В пошлом театре одного плохого актёра - кассира Пегого, и одного трепетного зрителя – получателя денег, устоялись определённые условности: мелочёвку прапорщик предпочитал не додавать - обряжал себя в примитивную маску досады, вроде как с сожалением чмокал лягушачьими губами, пояснял - «Мелочи опять в управлении не дали»! «Да чёрт с ними!» - счастливый обладатель собственной зарплаты махал рукой на подобные пустяки. Главное – пачка крупных купюр в кармане!
Кто, когда и как обогатился «милосердием» Пегого узнать было невозможно даже у близкого товарища, потому как шепнул единожды по секрету, что Гаврюша денежку дал – всё, пропал секрет! Всколыхнутся справедливые обиды, громогласные претензии к держателю полковой кассы, и болтуну в следующий раз выйдет от Гаврюши отлуп…
При диком безденежье, тем не менее, бывали редкие исключения, когда полк рассчитывали полностью. Тогда возле кассы можно было смело писать исторические картины, наподобие «Штурма Зимнего» или «Взятия Измаила».

В такие дни народ только и делал, что с самого утра гонял во все концы тревожный шепоток «Деньги будут?» - «Вроде обещали»! К обеду окошечко уже осаждала длинная очередь – нервная, крикливая и до зарплаты очень голодная. На шум и гам всегда находился какой-нибудь «указатель» из полковых верхов, что спускался на первый этаж, недовольно осматривал толпу и рявкал во всё горло: «У кассы пять человек! Остальные - по рабочим местам»!
И получение законного денежного довольствия превращалось в комитрагическую партизанщину – кто же не знает, если не держать очередь вживую, плечо к плечу, то вовек справедливости не добьешься! При такой-то народной изобретательности и изворотливости! То один ухарь место на пятерых займёт; то какой-нибудь ловкач в штаб через окно в туалете просочится – и сразу в кассу; то дежурный по парку, тыча засаленной повязкой, прорвётся; то из секретной комнаты секретчик червяком выползет и нагло вклинится - я тут и стоял!

Да какая может быть служба, если в кармане с позапрошлой недели «вечерний звон»; если жена ходит на поклон к соседке, чтобы день-два перебиться; если запланировали дочке купить новые туфли, и у той, бедненькой, глаза уже счастьем заранее горят; если все мечтания сейчас об одном: сунуть в кассу именной талончик, а взамен ухватить стопку долгожданных купюр? Какая сила прогонит офицера, прапорщика из очереди?! Тем более уж на своей шкуре познакомились с тем, что кассир может запросто объявить - «Деньги закончились!» и закрыть перед ошалевшей очередью окно. И никакие просьбы, мольбы, вопли тут не помогут, ибо при всей своей любви к наличности, Гаврюша Пегий всё же не печатная фабрика Гознака. Словом, надёжно миновали те советские беззаботные времена, когда денежек хватало на всех…
Обычным майским днём тысяча девятьсот девяносто третьего года, толпа у кассы даже не знала, есть деньги или нет. Вернее, наоборот, знала, что денег нет, потому как об этом извещала приклеенная бумажка, но всё равно не расходилась. Новая жизнь уже всяческим вариантам научила: мало ли какие слухи бродят, мало ли какие бумажки на закрытом оконце висят? Двадцать седьмое сегодня – день зарплаты, а с этими бумажками, глядишь, и недоразумение обнаружится! С особой надеждой толпились отпускники: полковой «телефон» ещё с утра разнёс весть – отпускникам что-то должно «перепасть».

Гаврюша, которого уже именовали только по имени-отчеству, белел в своём скворечнике наигранно-утомлённым лицом, советовал по доброму разойтись, ибо денежный ящик по его словам, пуст, аки колодец в пустыне. Ему не верили, и большая часть очереди, особенно отпускники, стояла истуканами – вдруг какое чудо случится.
Вместо чуда в коридоре собственной персоной объявился сам Пегий, с папкой в руках он вышмыгнул из кассы и, сурово сомкнув рот, направился на второй этаж по командирским кабинетам. «Начальству деньги понёс!» - негодующе оживилась очередь. - С доставкой на дом! Тут стоишь как последняя собака, да ещё зря! «Для нас денег нет! За три месяца одна зарплата! Что они там думают»?!
Люди ругались между собой, ругали командира с начальником штаба, которым денежное довольствие понесли прямо в руки, кляли Ельцина и министра Грачёва, что толкнули армию в нищету и позор, но никто не расходился, теплилась надежда – если Гаврюша с папочкой до начальства побежал, может и простому народу чего обломится? Фалолеев, стоявший поблизости к окошку, не шутил как прежде, а вообще молчал. По приходу он лишь обронил серьёзно, и то, больше для поддержки самого себя: «Отпускникам вроде, фантики обещали». Ему кивнули на бумажку, но он всё равно занял место, потому как собрался в отпуск и за кровные «фантики» был намерен сражаться любой ценой.
Гаврюша от «бугров» возвращался с опущенным долу взглядом и, рассекая худым телом толпу, твердил одно: «Денег нет, нет денег»! У самого окошечка он упёрся в крепыша Семахина. Сибиряк стоял злой и мрачный. А каким должен быть человек, отправивший жену на похороны отца почти без средств? Когда деньги на дорогу собирали как милостыню по знакомым! Он посадил жену на самолёт и уверил, что деньги непременно выбьет и тотчас вышлет вслед телеграфом.

- Если не выдашь сколько есть, по-честному – пеняй на себя! – прохрипел Семахин, глядя на кассира воспалёнными, невидящими глазами, и Пегий понял, что сейчас шутки с полковым офицером плохи. Редковолосая голова кассира нервно дёрнулась, он кивнул, выражая какую-то ему одному понятную мысль, и без слов скрылся в кассе.
Окошечко, однако, отворилось, и туда сразу же потянулись руки с талончиками. Семахин, как особо нуждающийся, получил деньги первым и тяжёлой медвежьей походкой, широко расставляя ноги, удалился. Ещё с десяток отпускников отошли от кассы со счастливыми глазами.
Когда Фалолеев сунул талончик, кассир посмотрел ему в лицо очень пристально, будто впервые всматривался в офицера. Чуть растянув длинные лягушачьи губы, Пегий громко крикнул «Деньги закончились!» и заскрипел железной ставенкой.
Кто знает, было ли так на самом деле, или Гавриил Пегий, наконец, выбрал момент как следует отомстить ненавистному пересмешнику, но старший лейтенант от такого оборота остолбенел: вот тебе и отпуск, поездка на далёкую родину и полноценный отдых! Вот тебе подарки родителям и новая гражданская одежда себе!
Что-то словно ударило ему под дых, но он совладал с собой, и негромко стукнул костяшками пальцев по голубой железной ставенке:
- Что за шутки?
- Я сказал – деньги закончились! - не отворяя окошка, с большим удовольствием повторил кассир.

И Фалолеев понял, что с ним как раз не шутят. А конкретно и жестоко сводят счёты. Лицо офицера мгновенно налилось кровью, и он всадил по крашеной железяке уже с ненавистью.
- Выдавай деньги, я отпускник!
- Я вот командиру доложу про безобразия! – злорадствовал за ставенкой Пегий.
- Обмылок гнойный! – следующее ругательство Фаллеев сопроводил пинком в дверь.
И всаживая ещё несколько раз по двери ногой, между ударами он выкрикнул в адрес ненавистного кассира:
- Гнида! Как к орудию подойти не знаешь, зато всегда при деньгах!.. А боевые артиллеристы по три месяца без копейки!... Теперь и в отпуск голым?! Да?!
Кассир Пегий не отзывался из своего бронированного укрытия, а к неистовому громкому возмущению Фалолеева никто не присоединился. Каждый лелеял мечту заполучить денежное довольствие во чтобы то ни стало, пусть даже ценой стыдливого молчания и заискивания. Кто-то вовсе полез попрекать разбушевавшегося офицера, в надежде, что его голос Пегий через дверь узнает и одарит потом благосклонностью. Холуйские одёргивания добили Фалолеева окончательно. 
- Да в гробу я видел этот полк! И армию тоже! – выплеснул он на всех свою обиду и, задевая плечом очередь, подался к выходу.

Глава 12
Рапорт старшего лейтенанта Фалолеева через день оказался у дивизионного командира, и тот подписал его молча, без обычных в таких случаях бесед и уговоров. В полку уж заговорили о «революционной» выходке Фалолеева: низы, естественно, одобряли  бунтаря-одиночку и намекали, что при таких делах пинки скоро посыплются не в двери, а по мягким местам тупоголового начальства. Верхи, естественно, от поступка младшего офицера недовольно морщились и их дружно понесло спускать вниз совершенно неуместные агитационные призывы об укреплении среди личного состава дисциплины и самосознания. Так что Фалолеева, грозящего стать символом «денежного бунта» на вольные хлеба отпустили даже с радостью.
- Увольняешься? – спросил Григорьев, едва узнав новость. – Может, перетерпел бы, всё наладится.
- Сколько можно себя за скотину держать? В отпуск и то по-человечески не съездить! – вспыхнул негодованием Фалолеев. – Да что рассказывать?!
- Верно, конечно,– согласился Григорьев и осторожно посоветовал, – хорошо бы прежде знать, где пристроиться.
- Не пропаду и без армии! – процедил Фалолеев, выпуская наружу всю злобу и крайнее презрение к тем высокопоставленным невидимым врагам, что пользуясь властью ловко окунули его в непроходимое дерьмо. Окунули лично его, не посмотрев, что он офицер – защита и опора государства, окунули несчастных сослуживцев, и вообще, наплевали на тысячи офицеров новой российской армии. - Куда хуже? А?!

***
Фалолееву было куда отступать. Прогноз продаж, над которым он трудился больше недели – с обработкой подпольной статистики магазина, с изобретением собственного уравнения, с придумкой на полу-научной и полу-интуитивной основе только ему понятных коэффициентов, сбылся с невероятной точностью.
Погрешность, что на фоне сотен проданных бутылок по различным маркам, не превысила считанных единиц, здорово потрясла его самого. Что говорить про Андрея, тот смотрел в цифры словно в инопланетное послание долго и ошарашено. Автор великолепно сбывшегося прогноза, сияя от удачи, поспешил предупредить, что ювелирное попадание есть следствие теории вероятности, а не возможностей математического анализа в чистом виде.

Приблизительность в подобных расчётах никто не отменял, и её обязательно надо принимать во внимание, ибо она запросто может достигать десяти-пятнадцати процентов. Но Андрей, наглядно оценивший всю прелесть математики, сам себе теперь признавался, что погрешность и в пятнадцать процентов устроит его за глаза.
Кент ничего не понимал в происходящем – откуда, с каких небес у этого Фаллоса взялись цифры, и почему они так ловко совпали с оборотом магазина? Он кидался было кричать перед Андреем про шарлатанство и надувательство, но развернутый листок в клетку, на котором красовался список из тридцати трёх наименований «винища и водяры», оставался материальной штуковиной.
От этой загадочности ненависть Кента к задрипанному интеллигенту только возросла, а Андрей своё обещание сдержал – принял Фалолеева первым помощником.

***
Фалолеев на гражданке притёрся быстро, удачно и о службе не сожалел ни тайно, ни явно. Если и переживал за что, так за свою медлительность с увольнением. «Давно сваливать надо было, глядишь, своим каким делом бы обзавёлся»! – неизменно повторял он Григорьеву, к которому по старой привычке заглядывал на огонёк.
За год, что бывший артиллерист был на подхвате у Андрея, водочный бизнес того поднялся очень внушительно, а сам Фалолеев у нового шефа заработал высокое доверие. И это при том, что предприниматель вовсе не был таким простачком, каким казался.

К исходу весны Андрей открыл второй магазин с тем же вино-водочным товаром, но уже в хорошем, выгодном месте, и гораздо большей площадью. Фалолеев энергично упорствовал на доле, хоть бы и небольшой, но Андрей объяснил, конечно же, лживо, зато доходчиво и просто: бумаги уже оформлены, и переделывать их пока не с руки.
Торговля спиртными напитками давала стабильные деньги, и Андрей эти деньги ловко косил. Не иссякающий ручеёк выручки тянулся почти от каждого среднестатистического забайкальца - спиртной напиток здесь давно держат сродни чаю. Стакан с водкой, вином - не воскресное баловство, а чуть ли не продукт ежедневного рациона.
К тому же, народ, взращённый на дохлом водочном ассортименте, невзрачных этикетках, не привык ещё к новшествам: резьбовым пробкам, этикеткам – сочным заманчивым картинкам, художественным тиснениям, гравюрам на стекле и прочим, прежде небывалым наворотам. Потому перманентная дегустация новинок однозначно оборачивались прибылью, что очень тонко чувствовал Андрей.
Но ассортимент требовал денег и командировок по многим городам России: в поставщики входили заводы Иркутска, Барнаула, Новосибирска, Томска и, без всякого сомнения, Москвы. Ещё бы, столичный «Кристалл» до сих пор вызывал у граждан развалившегося СССР чувство сопричастности к легендарным ликёро-водочным образцам, которыми услаждались партийные боги.

Закупки в стране, развернувшейся от социализма к капитализму, ввиду первобытной дикости торговых отношений, велись по самой примитивной схеме: агент приезжал с наличной суммой на ЛВЗ, платил за товар, торопил с отгрузкой и отправкой, а по возможности и присутствовал при оной. А как иначе? Купеческое слово – твёрдое и незыблемое, исчезло вместе с сословием его некогда дававшим, и исчезло давным-давно. Новое российское купечество добропорядочными традициями отнюдь не блистало, наоборот, норовило «остаться на Боливаре» в одиночку, без конкурентов и кредиторов с хорошей памятью.
В роль уполномоченного агента Фалолеев вписался прекрасно. Без роздыху носился он по городам и весям, платил, отгружал грузовички, контейнеры и сам себе удивлялся – как легко, оказывается, деньгу колотить, если с умом и капиталом. Для дел, которых у него в Чите тоже хватало, в полном распоряжении находились хозяйские «Жигули» - «четвёрка».
Насколько радовали Фалолеева собственные способности, сходу нашедшие применение, настолько и огорчал его факт, что он гнёт спину на дядю. Пусть на хорошего парня, можно сказать товарища, но всё равно - на дядю. И мысли о своём старте часто посещали неутомимого помощника - «Эх, своего бы капиталу! Поднялся бы, мама, не горюй»!

И всё же Фалолеев нашёл, где проявить житейскую смекалку и позволительную изворотливость, чтобы «закапало» в его личный карман - подвизался поставлять водку в несколько киосков, что пошли плодиться по читинским улицам и закоулкам как грибы. Долго он влезал в доверие к местным коммерсантам, для их удобства брал на себя многие суетные дела – совмещал в своём лице и добытчика и экспедитора и грузчика, но, в конце концов, после седьмого пота с левым заработком всё обустроилось весьма выгодно и конфиденциально.
Жизнь наладилась: живи – не тужи!

Глава 13
Гостеприимный круговорот, что завертелся волей и деньгами Андрея, втягивал в свою ненасытную воронку всё новых и новых участниц развратного «кордебалета». Появление свежих персон женского пола, когда одна «оприходованная» гостья через неделю приведёт двух подружек, а те в свою очередь притащат на гулянку ещё по парочке, Фалолеев ассоциировал с цепной ядерной реакцией.
Нескончаемая вереница потенциальных партнёрш придавала его жизни большое и чрезвычайно приятное разнообразие, но то, что однажды здесь появится девушка, которая круто изменит ему жизнь, он никогда и не предполагал…

Когда Лина, влекомая той самой отлаженной «цепной реакцией» (о чём она, может, и не подозревала), прошла с порога в коридор, мужская половина, выскочившая оглядеть новенький «заход», и, кстати, себя показать, остолбенела. Что коротющая джинсовая юбочка, конечно же, первым делом привлечёт к себе внимание – вопросов не было, но боже, какие ножки предшествовали этой юбочке, какие восхитительные бёдра – идеальной формы, загорелые, словно налитые свежесобранным гречишным мёдом, уходили под узенькую, способную колыхаться от малейшего ветра, синюю полоску джинсы!
Несмотря на то, что в коридоре толкалось ещё четыре гостьи, взоры взведённых ожиданием самцов исследовали исключительно высокую прекрасную незнакомку, исследовали жадно, ненасытно, ошеломлённо. Сгорбленная мышка, её приведшая, понимала, что будет с парнями от такого подарка (приводом роскошной дивы она устроила очередной взаимозачёт своего серого пребывания), и теперь за немой сценой наблюдала с некоторым довольством и в тоже время с тайной ревностью.

Восторженно-растерянный поед глазами чересчур затянулся, и это, похоже, не было виновнице в диковинку, поскольку она с кротостью пережидала немую паузу. В самом деле, разве ж способен человек единым махом, вмиг насладиться драгоценным музейным экспонатом или картиной выдающегося художника? Что такое минута, пять, десять или даже час, когда перед тобой ошеломляющее проявление божественной красоты? Успеет ли столь быстро запечатлеть его контуры и образ сознание человеческое, успеет ли столь быстро пропитаться трепетным неземным эфиром созерцающая душа?.. Нет, никак не можно душе за раз впустить необъятный трепетный эфир, ибо божественная красота ищет для вмещения своего бездонные закрома, что способны наполняться, наполняться, да никак не наполниться...

Итак, на Лину смотрели во все глаза. После стройных длинных ног мужские взгляды переметнулись на изящную талию; на грудь, спрятанную под белую оборчатую блузку (не мещанских лекал), но никак не скрывающую, что и эта женская прелесть в самой сочной поре и самых аппетитных размеров; на безупречное в своей красоте гладкое, с ровной и лёгкой смуглостью лицо, пышно обрамлённое чёрными волнистыми волосами.
Человеку свойственно вокруг себя много чего не замечать: по недогляду, природной лености глаз или по привычке быть погружённым внутрь себя, и потому оставаться безучастным ко многим проявлениям мира. Однако, кое-кому из другой, зоркой породы безучастность свойственна вовсе по другой причине: эмоции от увиденного преднамеренно, должным образом скрываются, потому как показное равнодушие «видавшего виды человека» в большой цене, особенно средь молодых, незрелых натур.
С Линой игра в «близорукость и невозмутимость» не прошла: обитателям злачной квартиры будто показали редкий, удивительный золотой самородок, о баснословной стоимости и неописуемых достоинствах которого они многократно слышали; самородок столь восхитительно сияющий заманчивым блеском, столь неотразимо чарующий дьявольским притяжением, что даже слепой своими незрячими очами узрел бы такое дивное сокровище и с жадностью бы потянул к нему руки.

В прекрасном лице гостьи, удивительно стройной фигуре, в лучистой коже, в холёных упругих пальчиках сияла и резвилась не столько молодость, что в положенный срок одаривает привлекательностью любое растущее создание, сколько редкая, исключительная телесная порода.
Губы Лины каждой частичкой своей являли образец редчайшей нежности, какой не похвастается даже молодой бутон розы, окроплённый звенящей утренней росой. А неповторимый пастельный оттенок цвета их и вовсе трудно описать, потому как природа на этот цвет более никуда не расщедрилась: это не красный, взрывной багрянец налитой соком клубники, не мягкий розовый цвет флокса и уж тем более не шоколадная тусклость кофе или какао. Нигде в мире нет больше предмета, чтобы указать – вот он, тот самый цвет прелестных девичьих губ! Разве что подобным редким мягким цветом на секунду мелькнёт восходящее солнце, да и то – далеко не каждый день и не само по себе, а лишь через игру лёгких белоснежных облаков…
В своих притязаниях на гостью «намба уан», достойной высокого титула не только среди девушек этой вечеринки, но и безоговорочно среди всех особ, имевших случай отметиться в весёлом, развратном вертепе, Фалолеев никак не мог быть одиноким. Привлекать внимание экстра-экземпляра бросились все: Андрей, вдруг сделавшийся разборчивым и утончённо-галантным (чего Фалолеев от него не ожидал); очередной хозяйский школьный товарищ, запорхнувший на разгульный огонёк.

Своим видом (щетинистое круглое лицо, затасканный пегий свитер, грязные ногти) и манерами школьный друг Андрея напоминал умственно отсталого тракториста, не имеющего надежд переквалифицироваться даже в обычного водителя грузовика. Подогретый двумя стаканами водки «тракторист» противно щерил мелкозубый рот и мучился в попытках преподнести главной красавице мудрёный комплимент. Фалолеева так и подмывало крикнуть через весь стол - «Ты-то, чухонь задрипанная, куда?!», а ещё лучше ударом кулака выбить мелкие, прокуренные зубы гнусного, неликвидного ухажёра.
Но страшнее всего было увивание вокруг Лины Кента, этого чёрта в наколках. Ненавистного Фалолеевым соседского кореша принесло очень некстати, и наглый уркаган чувствовал, что его покушения на приму наносят хороший урон интеллигентному неприятелю – он откровенно куражился с приставаниями, напористым, агрессивным взглядом отшивая артиллериста от лакомого куска.

Другая девушка на месте Лины наверняка бы оказалась не рада прилипчивому мужскому вниманию, тем более что половина кавалеров не блистало и чуточкой джентльменского лоска, но в том-то и заключалось дело, что редким, потрясающе красивым обличьем Лины природа в щедрости своей не ограничилась: изысканная породистая наружность девушки подкреплялась удивительным внутренним даром – тёмно-зелёные глаза красавицы имели редкую способность фонтанировать настроение, энергию любого качества и любой силы.

В довершение к своему блистательному образу, игру с женским чарующим магнетизмом Лина вела естественно, тонко и привлекательно. Словно опытный иллюзионист обнаруживает в своих ладонях то букет цветов, то живого голубя, то чьи-нибудь зрительские часы или банальный стакан с водой, так и Лина преподносила самою себя всё в новых и новых качествах - поступала так, будто отлично знала, что в данный момент вызовет наивысший восторг подопечной аудитории.

В ясности ли, в скромном ли смущении её тёмно-зелёных кошачьих глаз, в каждом взмахе длинных накрашенных ресниц – неторопливом, томном, в каждом движении руки – плавном, грациозном, в каждой фразе – подбадривающей или осаживающей, робкой или напористой, даже в каждом шевелении прекрасных губ – для слов ли, или для невинного обнажения краешка сияющих верхних зубов, чувствовалась осознанное управление собой, управление собеседником и тайное, спрятанное за ширму скромности, упоение безграничной властью красоты.
Собственное «Я» преподносилось ею с филигранной дозировкой – девушка не навязывала свою персону как без меры «сладкую», и очень разумно, до аппетитной кондиции «посыпала» себя жгучими пряностями, не возносила свою фигуру на заоблачный, недостижимый пьедестал, и тем более не рядилась в монашку. Она была эфирной, нереальной, и в тоже время самой настоящей, живой; она производила изумительное, необъяснимое впечатление, словно изысканное блюдо, нашпигованное невесть какими ингредиентами, прекрасного, восхитительного вкуса от которого человек запросто проглотит язык. И проглотить, то он проглотит, а спроси его «что внутри, как?» – в ответ одно – неописуемо!

Фалолеев тоже смотрел на Лину во все глаза и никак не мог отделаться от ощущения, что присутствует на представлении «мисс иллюзион». Самые различные маски, сотворённые артистическим талантом взявшейся с небес королевы, тонкое, умелое жонглирование ими, держали его в небывалом напряжении: то ему казалось, что он читает её игру – очевидно лукавую, притворную, то вдруг ловил себя на мысли, что Лина прямо перед всеми открылась до щемящей беззащитности, полного душевного обнажения!
Сердце молодого парня колотилось, как на длинном, изнурительном марш-броске, и он боялся, что его гулкий грохот будет услышан посторонними, пребывал в опасении, что его жгучий интерес, блеск глаз, учащённое дыхание, тревожная краснота щёк не останутся тайной. «Вот она - настоящая женщина!» - словно током пронзал его каждый её жест, каждая её метаморфоза, и Фалолеев понимал - малейший взмах длинных подкрученных ресниц Лины - и он готов на что угодно.
Гулянка шла вроде бы как полагается: тосты, веселье, музыка и танцы, обычно предваряющие сортировку пар, но только чуткий завсегдатай мог заключить, что сегодня она сбилась с привычного русла. Мужчин будто подменили: все суетились вокруг главной гостьи, и даже выпитая водка не заворачивала «прицел» ухажёров на мишени попроще.

«Козлы! – бесился в кипящих думах Фалолеев. - К такой девушке - со своей неотёсанной грубостью, плоскими мозгами! Вам обезьян в зоопарке кормить, а не касаться царственных ручек»! Его чуть не бросало в дрожь от мысли, что кто-то из них подхватит сказочную красавицу и поведёт в маленькую комнатку, за белую стеклянную дверь... И все будут смотреть на туманное рифлёное стекло, очевидно и наглядно понимать творимую сцену, и… истекать завистливыми соплями.
Или её могут затянуть в ванную, вроде бы шутливо, между делом, а там как следует прижать к стене и прямо спросить, готова ли она приземлиться в кровать? О! Все приёмы и методы исполнения мужских желаний в этой квартирке обкатаны по сотням вариантов, но конец их один – раздеть и подмять под себя.

Но с Линой - нет, только не это! Она - его законная добыча! Только так! И ничего странного в этой законности нет: самый достойный выбирает самую достойную! Кто может сравниться с ним в красоте, уме, росте и приличном воспитании?
Присутствие Кента, увы, перечёркивало все цивилизованные достоинства Фалолеева, с таким конкурентом торжествовало единственное право – право тупой безрассудной силы! Выйти с конченным уркой на площадку разбираться, значит остаться там лежать: исколотые руки Кента – сухие, жилистые, избитые, спокойно припечатают Фалолееву в скулу, ввалят в поддых… И знаки внимания, полагающиеся Лине от самого достойного кавалера – бывшего артиллериста, так и оставались невоплощёнными.
Отжатого в сторону Фалолеева – мрачного, задумчивого, будоражило совсем не то, что ему не с кем будет провести ночь. Это не вопрос - оставшиеся без мужского внимания товарки просто бы завизжали от восторга, прояви он к ним свой интерес, но он размышлял о своём, и кто бы знал, какой крепкой «гороховой» кашей были забиты в этот момент его несчастные мозги!

К Фалолееву опять привязалось сравнение творящейся здесь половой чехарды с цепной реакцией, и теперь он развивал идею дальше, глубже. А выходило то, что цепная реакция это не один лишь прирост количества - слева или справа, сверху или снизу: при критической массе такая реакция неминуемо влечёт ядерный взрыв – мощный, уничтожающий, испепеляющий!
В чём же должна проявиться огромная сила развратной необузданности? Может, в том, что разухабистая постельная жизнь, о масштабе которой он три года назад и подумать не мог, вот такая - похотливая, безоглядная, животная, стала обыденной потребностью? В том, что люди дошли до состояния менять интимных партнёров чаще и проще чем перчатки?

Пусть он, Фалолеев, брезглив и избирателен с выбором, хотя избирательность его, конечно же, внешняя, но ведь мир полон людей в этом плане совершенно беспринципных! Он свидетель, каким затасканным, неприглядным экземплярам тут раздвигали ноги! Взять исколотого синюшными слабохудожественными этюдами Кента: обезьяну на колени посади, он и с ней провернёт похотливое дело.

А Андрей? Парень симпатичный, мозгами и удачей не обделён, но навернёт двести грамм водки, и в голове его словно поднимается шлагбаум - на свободу руководящего дурачка выпускать. Носится этот дурачок на бешенной скорости, куролесит и хозяином своим рулит! И хозяин, под стать настоящему насильнику, хватает первую попавшуюся тёлку, да на кровать – отрабатывать, дорогая, застолье!

«Иллюстрацией взрывной ядерной реакции, – осенило вдруг Фалолеева открытие, - может быть картина всех многочисленных и беспорядочных случек рода людского… и для живости, реальности представления оной, следует мужчин и женщин, хоть однажды имевших внебрачный половой контакт, связать зримой, натуральной нитью…»
И потянутся эти ниточки туда-сюда, туда-сюда…потянутся тысячами… потянутся миллионами… не одна Чита обнажит свои порочные плотские связи! Тут, у Андрея, привечали посланниц «любви» из Улан-Удэ, Краснокаменска, Чернышевска, Карымской… чёрт возьми, связались ниточки и с Москвой - значит, заодно пошла вышивать развратом и столица! А если всё зацепить, связать - выйдет чудовищная дьявольская паутина. И в ней - бескрайней, тугой, липкой, непроглядной, погряз и он!
Боже праведный! И это при том, что заповедано человеку - не прелюбодействуй! Неужели там, на небесах, не знают о слабости рода человеческого? А если знают, будет ли протолкнуться грешным людям в аду после поголовного беззакония? Ведь сонма чертей не хватит воздать должное любителям сладострастных плотских утех…
Серая мохнатая паутина, сотворённая воображением Фалолеева, прибавила ему унылости, а уж когда он посмотрел на радостное лицо Лины и представил, что такая красота тоже может смешаться с вселенской порочной грязью, ему стало не по себе. А Андрей и Кент, торопившиеся ради своего наслаждения подтолкнуть гостью к роковому шагу, как назло, позабыли свои привычки довольствоваться абы чем: липли к Лине, как голодные шмели к единственному в долине сочному цветку.

« Глаза, что ли, впервые разули?» - от ревности и злобы у Фалолеева кипела кровь, но он сидел за столом без движения, с ленивой размерностью тыкая вилкой в оливье. Связываться с Кентом и Андреем, даже из-за Лиины, он считал бессмысленным: один – урка, другой – работодатель. А встать им обоим поперёк – ему хуже будет однозначно, они два кореша, переплетённые друг с другом, бог знает, с каких времён, и никакая «новейшая история» с его участием тут не прокатит.
На счастье Фалолеева Лина оказалась крепким орешком: все намёки, нашёптывания, наседания с обеих сторон – Андрея и Кента, не достигли и малой цели. Желанное всеми мужчинами тело пребывало в недосягаемости – по излишне нагло подкрадывающейся руке Лина хлопала ладошкой серьёзно и демонстративно, чтобы у мужского пола в переборе желаний не было сомнений.
От сладкого и крепкого орешка всё же не отступали – такова несокрушимая притягательность женской красоты, замышляли поближе к ночи накачать волнующую гостью как следует водкой и оседлать пьяную. Но у разгорячённых мечтателей всё пошло прахом: в половине двенадцатого Лина вызвала такси, и очень решительно отбиваясь от уговоров, сорвала шумные проводы.

Словно не веря в её настоящее желание уехать, мужчины гоношистым протрезвелым хором сулили райское блаженство, перегораживали дверь, проникновенно, с неумелым подражанием аристократам, целовали нежные девичьи ручки.
«Муж что ли строгий? Урезоним!» - театрально надрывался синий Кент (который даже не представлял, какой разительный контраст он создавал своим приближением к прекрасной молодой особе!), стараясь показать, что преград в этой жизни для «правильных» людей не существует. Конечно, провожатым больше всего хотелось услышать «Нет у меня никакого мужа!», чтобы навалиться с новыми силам, но прекрасная гостья о наличии супруга загадочно молчала.
Фалолеев радовался, что Лина покидает эту скотскую компанию, радовался, тайком созерцая расстройство на лицах настойчивых конкурентов. «Облом! Облом»! – облегчалась его душа от гнёта ревности, и даже цена этого спокойствия – прощание с обворожительной девушкой, его устраивала.

Андрей как можно небрежнее вопрошал Лину про телефончик, сбегал в комнату за ручкой, оторвал у большого календаря пол-листа и, как губернский писарь, ждущий повеления от губернатора, изготовился запечатлеть бесценный номер. Но обворожительная прима тут лишь улыбнулась, кивнув на серую мышку - «она всё знает». С Лины попытались вырвать обещание на следующую пятницу или субботу, и вновь ответом была загадочная молчаливая улыбка. Таксист у подъезда, потерявший терпение, длинно просигналил. Кент засуетился «воткнуть охреневшему быку рога в землю», но Андрей от глупого порыва друга удержал.
- Карета подана… - возвышаясь над шумной толпой, громко, выразительно произнёс Фалолеев, – не то Золушке придётся увидеть тыкву и мышей.
Лина услыхала слова видного, красивого парня, и фразу оценила. Это было видно по внезапному, оживлённому блеску тёмно-зелёных глаз, по тому, что последнего её взгляда и взгляда непростого, загадочного, удостоился именно он.
Вечеринка без чудесной примы сразу потускнела, и Фалолеев, выбрав первый подходящий момент, по-английски удалился.

Глава 14
Прошло несколько месяцев…
Очень долгий, нервный звонок в дверь вынул Григорьева из уютного кресла. Он пришёл со службы усталый, раздражённый и взялся было за Лескова – разрядиться, успокоиться, но без интереса осилив пару страниц из «Однодума», понял, что прежнего наслаждения, а тем более желанной разгрузки от чтения нет. Слишком большими проблемами забита голова: безденежье, сокращение, пустые магазины, дикие угорелые цены - и Лесков тут не спасительная таблетка.
Но думать о заботах, которые ещё пять лез назад и в страшном сне не приснились бы, не хотелось абсолютно, проще бы сейчас голову отрубить вместе с мрачными мыслями. Григорьев отложил томик Лескова и в надежде на более лёгкое развлечение, включил телевизор. На одном из каналов подвернулась «Кавказская пленница», и Олег Михайлович сам не заметил, как погрузившись в любимый с детства фильм, стал успокаиваться. И вот дурацкий непрерывный звонок!

Как есть – в белой майке, в разношенном линялом трико, Григорьев оторвался от телевизора. «Пожар что ли?!» - пробурчал он, открывая дверь.
Сосед Андрей, что поднял внезапную тревогу, вид имел для себя крайне нехарактерный: остекленевшие глаза его прыгали из стороны в сторону дикими, нервными скачками, бледные губы подёргивались, словно хотели разразиться страшным ругательством, а колкий ёжик волос, казалось, ощетинился стальными иголками.
Не здороваясь, владелец вино-водочного магазина попёр прямо в квартиру. «Где эта сука»?! – он вопрошал и взмахивал руками, будто желая схватить Григорьева за грудки. Столь взбешённым Олег Михайлович соседа сроду не видал и не на шутку испугался - уж не поехала ли у коммерсанта от бесконечных гулянок крыша?
- Кто? – переспросил Григорьев в большой озабоченности, не зная что делать – разговаривать по-человечески или решительно обороняться?
- Фалолеев?! – едва не кричал криком Андрей. – Этот сучий Фаллос!
- Здрасте-пожалуйста! – Григорьев растеряно почесал открытую крепкую шею. - Ты в свом уме? Кто с ним в деле?
- В деле! А он исчез, курва! С моими деньгами! Пять миллионов! – звериные глаза Андрея метались, и никакая человеческая осмыслённость не могла найти в них сейчас отражение.
- Подожди! – лицо Григорьева посуровело. – Ты что человека клянёшь? А не дай бог, с такими деньгами… убили?
- Какой убили! Кинул! Как подзаборного лоха! Как дешёвку! Как последнего кретина!
- Откуда ты знаешь? – Григорьев нарочито говорил медленно, чтобы чуток остепенить соседа.
- Откуда? – в ярости брызнул тот слюной. – Звонил мне, докладывал где, чего купил, что отправил!
- Всё правильно, закалка у парня военная. А что за паника?
- Товара нет, зато сейчас в его квартиру какие-то черти вселяются! Мы, говорят, купили квартиру! Вместе с мебелью! Каково? А?!
- Дела-а, - протянул Григорьев, состраивая домиком выцветшие брови, и кивком головы пригласил беснующегося Андрея на кухню. Тот прошёл, но крайнее возбуждение не давало ему стоять спокойно и секунды.
Григорьев по-хозяйски сел на старый табурет, замолчал, не зная что сказать: новость необычная и впрямь очень серьёзная, даже страшная. Если Генка квартирку толкнул, значит, действительно всё продумал, подготовил и планомерно дал дёру. Пять миллионов заграбастал! Рубль, правда, катится вниз, как столитровая бочка с Гималаев, но с такими деньгами Гена что-нибудь придумает… Вот так партнёр!
- Откуда родом этот сучонок, откуда? – затеребил Григорьева коммерсант.
- Из Мценска, что под Орлом! Слыхал – леди Макбет Мценского уезда?
- Леди, леди! Какая к херам леди, какой уезд?! Город, что ли Мценск? Небольшой? – Андрей спрашивал так, будто полагал сейчас же сорваться на поиски.
- Небольшой, только он не дурак там оседать. Вычислить – раз-два!
- А учился где?
- В Коломне училище заканчивал. Под Москвой.
- Вот вам и офицер, сучий потрох! – на этом выкрике огонь возбуждения, клокочущий в Андрее, наконец-то, миновал фазу крайнего неистовства. Дальше пошло просто отчаяние, удивление. – Я, дурак, радовался – помощника себе нашёл: честного! Расторопного! Скажи сосед, как так можно?!
Григорьев только пожал плечами: выходит, за большие деньги можно.

***
Через четыре дня Андрей вновь звонил в квартиру Григорьева. На этот раз он был гораздо сдержаннее и в руках держал бутылку дорогой водки.
- Извини, сосед, поговорить требуется!
Сидели на кухне, оба сумрачные. В другое время Григорьев, может, и порадовался бы такой изобретательной экспроприации – беда ли, что спекулянт пострадал? Торгаш той самой водкой, которой родные ему вояки перестроечное горе заливают.
Но Андрея, человека лично знакомого, неплохого соседа, было от души жаль. Чтобы тот кому пакость сотворил – Григорьев такого не видал. А что водкой торгует, так молодец, правильно понял новую тему и в нужный процесс включился. Это он носит майорскую звезду и ждёт какого-то сладкого рая от Паши Грачёва. А что ждать? Хвостище по деньгам – полгода! Паёк - тухлыми лежалыми запасами! И при этом служи! Проявляй преданность новой России!
- Ещё доказательства всплыли! – хлопнул ладонью по столу Андрей. - Сбежал, сучонок! Сбежал!
От упоминания Фалолеева собранность и спокойствие, с которыми он появился, улетучились. Прошедшие перед этим дни не избавили Андрея от надежды полностью, она теплилась, давала о себе знать, и лишь сегодня он поставил окончательную точку.
Григорьев смотрел на негодующего соседа и понимал его прекрасно, так просто громадную сумму из сердца не выкинешь: деньги всё же нажитые, не краденые.
– Мою «четвёрку» вчера бандюки перехватили, - начал выкладывать тот последнее доказательство. - Даже Кенту не успел позвонить, выволокли на разговор под мост, чуть не убили. Этот Фаллос не меня одного кинул: человек в городе есть, тоже на водке сидит, так он к и нему в доверие втёрся! И там, сучонок, аванса набрал – и тоже конский прибор с горчицей!

Григорьев не знал, что и говорить, не лез он в эти коммерческие дела. Андрей, вдруг, не мигая, пристально посмотрел Григорьеву в глаза, словно желая ворваться ему в самые мозги, туда, где не может человек укрыть правду.
- Честно скажи – с тобой не сговаривался? Может чего просил сделать? Намекал?
- Да нет же! Говорю – нет! – Григорьев даже поднялся для убедительности с потёртого табурета, развёл в стороны руки. – Ни сном, ни духом!
- Ладно, проехали! – как в забытьи махнул Андрей, потянулся свинчивать на бутылке пробку. И вновь подстёгиваемый осознанием беды, забыл об этом намерении, остановился, с надрывом выкрикнул, - но ведь ловкач, ничего не скажешь!
- Что сказать - соображалка в норме! Олимпиады по математике выигрывал!
- Я этого олимпиадника из-под земли выволоку! Мценск, Коломну, Орёл перетрясу! На колючей проволоке вздёрну!..
                *   *   *
Фалолеев так и не объявился…

Предыдущая часть:

Продолжение:

Другие рассказы автора на канале:

Авиационные рассказы:

ВМФ рассказы:

Юмор на канале: