Я подняла глаза.
Вместо надгробия передо мной стояла Она. Не призрачный силуэт, а женщина из плоти и крови, хотя и окутанная легким, неземным сиянием. Ее взгляд, одновременно строгий и бесконечно печальный, пронзил меня насквозь. Платье из тяжелой парчи, обрамленное мехом, много веков назад вышло из моды, но излучало величие.
— Гранат… — прошептала я, чувствуя, как слова застревают в горле.
Екатерина Арагонская едва заметно кивнула, ее губы тронула слабая улыбка. Я указала на два спелых плода, положенных мной на могильную плиту.
— Символ Гранады, моего дома, которого я лишилась дважды: сначала покинув Испанию, затем — потеряв для себя Англию, — ее голос звучал мелодично, с легким, чужеземным акцентом. — Но он также символ стойкости и верности. Благодарю тебя за твою память.
Я сделала шаг вперед, пораженная ее присутствием, ее силой.
— Ваша история вдохновляет, Ваше Величество. Ваша стойкость…
Она прервала меня плавным жестом руки.
— Стойкость — это единственное, что остается у человека, когда все остальное отнимают силой, — она снова улыбнулась, но на этот раз с горькой иронией. — Ты из другого времени. Я понимаю это. История моей жизни для тебя — лишь страницы в книге. Но что, если я скажу тебе, что последние главы еще не дописаны?
Я замерла, не понимая.
— Мне бы так хотелось узнать… — начала я.
— Узнать истину, а не пересказ? — она проницательно посмотрела на меня. — Что ж, возможно, твое присутствие здесь — не случайность. Можешь ли ты оставить свой мир на мгновение, чтобы разделить со мной мой последний час? Мне нужно, чтобы свидетель, не запятнанный придворной ложью, увидел все собственными глазами.
Прежде чем я успела обдумать нереальность ситуации, она протянула мне руку. Я инстинктивно ухватилась за нее. В тот же миг меня окутал вихрь ощущений: запах старого камня, воска и английской зимы, холод, сменивший тепло лондонского дня, и звук приглушенных голосов. Мир вокруг нас закружился и потемнел.
Небольшая группа придворных, что до последнего сохранили верность своей госпоже, вполголоса беседовала в жарко натопленной комнате замка Кимболтон. Оставалось всего несколько часов до того мгновения, когда Екатерина Арагонская навсегда покинет этот мир. Снаружи свирепствовала английская зима, вторя буре, что бушевала в сердце свергнутой королевы.
Какие мысли, должно быть, кружились в ее голове подобно снежинкам, пока ее усталое тело страдало от болезни?
В углу комнаты, у камина, сидели двое ее самых верных союзников и друзей, Мария де Салинас и Эсташ Шапюи. Их лица были омрачены тревогой. Испанка Мария держала в руках небольшое распятие, ее губы шевелились в беззвучной молитве. Имперский посол Шапюи внимательно слушал отчет врача, который только что вышел из-за ширмы, где покоилась королева.
Екатерина, бледная и изможденная, лежала на кровати с балдахином. Ее взгляд был прикован к небольшому окну, через которое пробивался серый, тусклый свет. Она не говорила, но ее рука судорожно сжимала пергамент — ее последнее письмо к Генриху.
— Она просит, чтобы письмо доставили королю немедленно после... — голос Шапюи дрогнул, — немедленно, понимаете вы это? Не-мед-лен-но. Она просит его позаботиться о нашей принцессе Марии.
Мария де Салинас, верный друг юных лет, которая последовала за Екатериной в Англию и оставалась с ней до самого конца, уткнулась лицом в руки. Сквозь пальцы пробивались тихие рыдания.
Екатерина медленно повернула голову, ее глаза остановились на Марии. В них не было страха смерти, только глубокая, всепоглощающая печаль. Печаль по дочери, которую она не могла увидеть, по стране, которую она любила как свою собственную, по мужу, который ее предал.
Я стояла в тени, невидимая для них, но ощущавшая тяжесть момента. Я почувствовала присутствие Екатерины рядом с собой, ее фантомную руку, сжимающую мою. Она молча наблюдала за сценой, Глаза ее были сухи и спокойны, но взгляд выражал боль, которую не передать словами.
Она кивнула мне, словно говоря: «Вот она, моя правда. Вот моя стойкость. Увидь».
Ее последние минуты были тихими. Лишь несколько самых преданных из ее друзей были рядом. Когда она покинула этот бренный мир, буря за окном разыгралась с новой силой, словно сама природа оплакивала королеву, которая до самого конца оставалась верной данным ею клятвам.
Новый закон...
Голос Екатерины звучал негромко, но в нем отчетливо слышался шелест облетающих листьев и звон испанской стали. Она смотрела на огонь в камине замка Кимболтон, и в ее глазах отражались тени 1534 года.
— Ты принесла мне гранат, дитя, — произнесла она, не оборачиваясь. — Но знаешь ли ты, что в тот год каждый плод на моем столе казался мне пропитанным кровью? Это было в марте 1534 года. 23-й день стал черным клеймом на сердце моей дочери. В Лондоне лорды и простолюдины склоняли головы перед новым законом о престолонаследии. Мою Марию, законную принцессу Англии, рожденную в святом браке, объявили бастардом. А наследницей… — она на мгновение замолчала, и в комнате стало слышно, как бьется о стекло снежная крупа, — наследницей провозгласили Елизавету, дочь Анны.
Она повернулась ко мне. Ее лицо, изможденное недугом, на миг осветилось величественным гневом.
— Генрих не просто расторг наш союз. Под страхом смерти он приказал всему королевству признать его ложь за истину. 30 марта вышел указ: любой, кто осмелится назвать меня королевой, становился государственным преступником. Он низвел меня до «вдовствующей принцессы», жены покойного Артура. Каждый подданный должен был принести клятву верховенству короля и признать его новый брак. Те, кто хранил верность Богу и мне, платили жизнями, а их имущество забирала корона. Именно в те дни, когда Англия погружалась в страх, я прибыла сюда, в Кимболтон. В свою последнюю крепость... в свою тюрьму.
Я сделала шаг из тени, чувствуя, как холод XVI века пробирается под мою новомодную, но непрактичную современную одежду.
— Ваше Величество, — прошептала я, — в моем времени историки спорят: почему вы не сдались? Ведь вы могли спасти своих сторонников от плахи, просто подписав отказ от титула.
Екатерина горько усмехнулась и протянула руку к пламени, словно пытаясь согреть прозрачные пальцы.
— Сдаться? Дитя, если бы я признала себя наложницей, а свой брак — грехом, я бы предала не только себя. Я бы предала чистоту души моей дочери и само таинство, на котором стоит мир. Генрих мог отобрать у меня дворцы, драгоценности и даже имя, но он не мог отобрать у меня истину.
Она внимательно посмотрела на меня, и в ее взгляде я прочла вопрос, адресованный вечности:
— Скажи мне честно, гостья из будущего… стоила ли моя правда той цены, которую заплатила Англия? Помнят ли люди, что корона — это не только власть, но и крест, который несут до самого гроба?
Я не успела ответить. В дверь тихо постучали. Мария де Салинас вошла с чашей теплого питья, и на мгновение пелена времени снова дрогнула. Екатерина закрыла глаза, ее дыхание стало тяжелым. Последние часы ее жизни неумолимо истекали, но в этой комнате замка Кимболтон она все еще оставалась единственной истинной королевой Англии.
История замка Кимболтон
Я взглянула на облупившуюся краску и потемневшие от сырости углы комнаты, пытаясь сопоставить этот обветшалый уют с образом королевской резиденции. Екатерина, заметив мой блуждающий взгляд, горько улыбнулась.
— Ты ищешь здесь замок, дитя? — тихо спросила она, кутаясь в меховую накидку. — Название обманчиво. Те грозные башни XIII века, что ты видела на старых картах, давно обратились в прах. Мы находимся в доме, который выстроили на месте старого форта, чуть западнее прежних стен. Прямоугольный двор, холодный камень… Анна Невилл когда-то пыталась вдохнуть в это место жизнь, но время и забвение сильнее людей.
Она провела рукой по стене, и мне показалось, что сквозь старинную каменную кладку я услышала далекие голоса давно оставивших этот мир людей.
— Генрих прислал меня сюда, в Кимболтон, потому что здесь воздух суше, чем в болотистом Бакдене, — продолжала она. — Но разве стены могут исцелить тело, если они сами умирают? Посмотри на этот зал. Он был прекрасно задуман, но несущие стены стареют, они едва держат кровлю. В описях моего супруга сказано прямо: «ремонт не производился». Замок обречен на разрушение, как и его нынешняя хозяйка.
Я подошла к узкому окну. За рвом, скованным льдом, виднелись заснеженные постройки.
— Там, за водой, — прошептала я, — кажется, конюшни и амбар?
— Да, — Екатерина проследила за моим взглядом. — Там когда-то был корт для игры в мяч, теперь же это просто лужайка для прогулок. Добротные дома, крепкие амбары… Парадокс, не правда ли? Лошади Генриха живут в строениях более надежных, чем те, что отведены его венчанной жене. Но здесь, среди этих рушащихся стен, я чувствую себя свободнее, чем в золотой клетке двора. Здесь нет лжи — только камень, холод и правда.
Она перевела на меня свой взгляд, и в ее глазах отразилось величие, которое не могли скрыть никакие руины:
— Пусть залы Кимболтона разрушаются. Пусть мир думает, что я живу в обветшалом доме. Но пока я дышу в этих стенах, они остаются королевским дворцом. Ибо не камни делают место священным, а верность присяге и долгу.
Екатерина устремила печальный взгляд на окно своей спальни. Зимнее солнце, бледное и холодное, на мгновение коснулось ее изборожденного морщинами лица. Южное крыло замка всегда было самым светлым, и сейчас это золото казалось прощальным даром небес.
— Шапюи прав, — прошептала она, опираясь на локоть и стараясь разглядеть пейзаж за окном. — Здесь лучше, чем в сыром Бакдене, хоть этот дом и невелик. Сэр Ричард Вингфилд, упокой Господь его душу, успел обновить эти стены, прежде, чем Господь призвал его к себе. Он возвел эти прекрасные галереи и лоджии прямо на старом фундаменте... Видишь эту галерею, что тянется за моей «уединенной комнатой»? По ней я ходила молиться в часовню, когда ноги еще держали меня. А там, в углу…
Она указала на массивную стену в юго-западной части своих покоев.
— Там высится круглая башня, древняя, как само имя Джеффри Фиц-Питера, того, что первым начал строительство замка на этом месте. Она — мой последний оплот. Моя спальня и гардероб примыкают к ней, словно ища защиты у камней прошлого. Скажи мне, дитя другого века… устоит ли эта башня, когда меня не станет? Сохранят ли эти стены память о королеве, которая здесь умирала?
Я подошла ближе, зная, что правда будущего может быть и утешением, и печалью одновременно.
— Ваша башня исчезнет, Ваше Величество, — тихо ответила я. — Время и новые хозяева не пощадят древний камень. Через полтора столетия, в 1707 году, здесь всё перестроят. В вашу спальню вставят новые окна, широкие и высокие, двери заменят на модные, и тени прошлого развеются. Дворы, которые вы знаете — замок, бывший корт, — изменятся до неузнаваемости. Большой сад и сад с фонтаном станут лишь строками в старых описях.
Екатерина вздрогнула, но не отвела взгляда от окна.
— Значит, всё обратится в прах? Даже моя комната?
— Не совсем, — я коснулась ее рукава, ощущая тепло ткани. — Ваша часовня и арка рядом с ней останутся на своих местах, словно якоря в океане времени. И хотя ваш гардероб и спальню изменят, люди в XXI веке всё равно будут приходить сюда и шептать: «Здесь жила королева Екатерина». Ваше имя окажется прочнее гранита. Кимболтон станет школой, в его залах будут звучать голоса детей, но легенда о «настоящей королеве» останется его главной святыней этого места.
Екатерина чуть заметно улыбнулась, и эта улыбка была полна достоинства.
— Дети… — повторила она. — Это доброе предзнаменование. Пусть стены рушатся, пусть башни исчезают, если на их месте звучит смех, а не крики предательства. Значит, Кимболтон не станет моей могилой, он станет колыбелью для будущего.
Она повернулась к двери, за которой уже слышались шаги Марии де Салинас.
— Подойди ко мне, проговорила Екатерина. Мое время почти вышло, но я рада, что в твоем мире я всё еще ношу корону, которую у меня так и не сумели отнять здесь.
Замок Кимболтон - последняя опора Екатерины
Екатерина выпрямилась на своем ложе. В этот миг болезнь словно отступила, подавленная чистым пламенем ее духа. Она смотрела не на меня, а куда-то сквозь пространство, в самую гущу истории.
— Слушай же, дитя будущего, — ее голос окреп, в нем зазвучал металл, который некогда заставлял замолчать целые армии. — В тот день, когда парламент в Лондоне окончательно попрал закон, в Риме заговорил Сам Бог. 23 марта 1534 года Папа вынес окончательное решение: мой брак с Генрихом свят и нерушим. Я была, есть и до последнего дня своей жизни пребуду его единственной «истинной женой». Это была великая победа духа, пусть и бесполезная в мире земных дел. Твой летописец скажет, что правосудие опоздало и превратилось в несправедливость… Но для меня это не имеет значения. Бог был моим Судьей, и Он меня оправдал.
Она тяжело дышала, ее глаза лихорадочно блестели.
— Но Генрих не унимался. В мае, когда я едва успела обжиться в этих стенах, он прислал ко мне своих псов — архиепископа Ли и епископа Тансталла. Они стояли здесь, прямо на этом месте, где стоишь ты. Они читали мне свои статьи, как смертный приговор, — Екатерина горько усмехнулась. — Они твердили о «недействительности» нашего брака, о «плотском сношении» с Артуром, которое они якобы доказали законом… О, я не давала им закончить! Каждое их слово было ядом, ложью, которым они пытались убить честь моей дочери.
Она сжала одеяло так, что побелели костяшки пальцев.
— Они называли ту женщину, Анну, «королевой» и требовали, чтобы я признала ее наследников! Я прерывала их в сильном гневе, в агонии, которую не в силах передать слово. Я кричала им в лица: «Я — Королева Англии! И никакой закон земной не может стереть то, что соединил Творец!». Они ушли ни с чем, оставив меня в тупике моей судьбы.
Екатерина медленно повернулась ко мне, и ее взгляд стал пронзительно ясным.
— Запомни это, гостья. Когда тебя будут ломать, когда тебе предложат тихую жизнь в обмен на отказ от правды — вспомни королеву, которая умирала в обветшалом замке, лишенная всего, кроме своего имени. Мой тупик стал моим триумфом. Я ухожу в вечность не как «вдовствующая принцесса», но как женщина, которая не склонилась перед тираном. Будь верна себе так, как я была верна своей короне. В этом — единственная власть, которую у тебя никто не сможет отнять.
Узница замка Кимболтон
Екатерина на мгновение прикрыла глаза, и я увидела, как по ее лицу скользнула тень того добровольного затворничества, которое она избрала своей броней. В комнате стало тише, лишь треск углей в камине нарушал тишину.
— Ты видишь меня здесь, дитя, — тихо произнесла она, обводя рукой свои покои, — и, верно, думаешь: «Какая печальная темница». Но знай — я сама заперла эту дверь. Когда Саффолк пытался сломить меня в Бакдене, я поняла: если мир хочет видеть во мне узницу, я стану ею. Я жила здесь, в этих южных комнатах, окруженная лишь горсткой верных мне душ: моим духовником, врачом и аптекарем — моими испанцами, что не предали родную речь и Веру.
Она горько усмехнулась, поправляя намокшую от пота складку ночной сорочки.
— Твои историки назовут это «мученичеством», скажут, что я упивалась страданием. Но для меня это было единственным способом крикнуть миру о несправедливости. Моя комната была моей камерой, даже если ключ лежал на столе. Я жертвовала всем — даже разлукой с Марией, моей бедной дочерью, — чтобы показать: королева не идет на сделку с совестью.
Внезапно ее взгляд потеплел, а в уголках губ промелькнула искра былого задора, того самого, что когда-то покорил юного Генриха.
— Но было и иное… О, июль 1534 года я не забуду. Генрих запретил моим старейшим друзьям, Марии де Салинас и Эсташу Шапюи, даже приближаться ко мне. Он думал, что изоляция убьет мой дух. Но он плохо знал Эсташа!
Она заговорщически подалась ко мне, и я на миг забыла, что передо мной умирающая женщина.
— Мой верный посол устроил из своего пути к Кимболтону целое шествие! Он не просто ехал — он вел за собой толпу, он превратил обычную поездку в демонстрацию верности «истинной королеве». Это была настоящая битва умов, блестящая игра теней и света. Он заставил всю Англию говорить о моем бедственном положении, не проронив ни единого лишнего слова.
Я улыбнулась ей в ответ:
— В моем времени это назвали бы гениальной пропагандой, Ваше Величество. Шапюи был мастером образа.
— Пропаганда? — Екатерина пробовала новое слово на вкус. — Красивое имя для правды, облеченной в доспехи. В те дни, когда я почти не покидала этих стен, шум его кавалькады за окнами был для меня слаще музыки. Это напоминало мне, что за пределами моей «камеры» мир всё еще помнит, кто я.
Она снова откинулась на спинку кресла, и свет в ее глазах начал меркнуть.
— Послушай, что писал сам Эсташ об этом лете, — прошептала она. Однако пространство вокруг нас снова начало вибрировать, готовясь явить новый образ того далекого, мятежного июля…
В это самое мгновение дверь отворилась и на пороге появился Имперский посол собственной персоной.
— Простите мне, Ваше Величество, — почтительно произнес он, обращаясь к королеве. Я услышал разговор за дверью и был крайне удивлен этому, полагая, что вы отдыхаете в полном одиночестве. Я... я не удержался и подслушал.
Эсташ Шапюи встал подле королевы, и его глаза лихорадочно блестели от воспоминаний о том дерзком июле. Он обратился ко мне, словно я была не просто гостьей из будущего, а летописцем, обязанным запечатлеть его триумф.
— Вы слышите этот топот копыт, сеньорита? — его голос вибрировал от сдерживаемого торжества. — Шестьдесят лошадей! Я собрал своих людей и испанских купцов, чьи сердца всё еще преданы королеве. Мы проехали через весь Лондон — медленно, торжественно, как на параде. Пусть шпионы Генриха видели наши ливреи, пусть шептались по углам!
Екатерина слушала его, и на ее бледных щеках проступил слабый румянец.
— На второй день, — продолжал Шапюи, жестикулируя, — гонец короля летел во весь опор, чтобы преградить мне путь. Мне передали приказ: «Вход воспрещен. Переговоры запрещены». Но я ответил им с вежливой яростью: «Я проделал долгий путь, я в пяти милях от дома моей королевы, и я не поверну назад так легко!». Даже когда на следующее утро прислали вельможу посолиднее, запретившего мне даже проезжать через деревню Кимболтон, я знал: игра не окончена.
Он обернулся к Екатерине и поклонился ей.
— Ваша камеристка подала знак. Она дала понять, что дворцу нужно зрелище. И я дал им его! Мои люди выехали прямо к стенам замка. О, это было чудо! Дамы Вашего Величества высыпали к бойницам и окнам, они кричали нам, смеялись, махали платками. Крестьяне сбежались со всей округи — для них наше появление было подобно пришествию Мессии среди серой тирании Тюдоров.
Шапюи вдруг коротко рассмеялся, вспомнив нечто особенно забавное.
— А тот юноша, наш шут? Ваше Величество, вы помните? Он спрыгнул с коня и, к ужасу стражи, бросился в ров! Вода доходила ему до пояса, он притворялся, что тонет, отчаянно барахтаясь и взывая к вашим фрейлинам. А когда его вытащили, он сорвал замок со своего колпака и швырнул его прямо в открытое окно, крича по-испански: «Возьмите это! В следующий раз я принесу ключ!».
Екатерина тихо, надтреснуто рассмеялась — это был звук разбивающегося тонкого льда.
— Я слышала их смех из своей комнаты, Эсташ, — прошептала она. — Этот смех был дороже любого лекарства. В тот день Кимболтон перестал быть тюрьмой. Весь мой испанский эскорт пировал под стенами замка и сами стены дрожали от звуков родной речи. Я не вышла к окну, нет... Королева не должна участвовать в балагане. Но я стояла в тени штор и плакала от счастья, видя, как вы, мой верный друг, превратили мой позор в мой триумф.
Она перевела взгляд на меня.
— Видишь, дитя? Даже в самые темные времена находится место для беззаботного веселья, если рядом есть те, кто готов кинуться в ледяную воду рва ради твоей улыбки. Пусть Генрих думал, что я забыта — в тот июльский день вся Англия знала: Кимболтон — это сердце королевства.
Смерть королевы
Пелена времени вновь сгустилась, и передо мной предстала иная, суровая реальность последних дней жизни королевы. Вспоминая уроки истории, я, будто бы вторя незримому хроникеру, что бесстрастно вплетал историческую правду в ткань нашей встречи, начала читать по памяти:
«К декабрю 1535 года силы окончательно оставили дочь католических королей. Как позже докладывал Шапюи императору Карлу V, роковой приступ случился на следующий день после Рождества. Невыносимые боли в желудке лишили Екатерину возможности принимать пищу. Изнуренная бессонницей и истощением, она больше не могла ни стоять, ни даже сидеть в постели. 31 декабря управляющий Эдмунд Бедингфилд официально известил Кромвеля о критическом состоянии узницы Кимболтона. На предложение созвать консилиум королева ответила коротким и твердым отказом: она не примет иных врачей, кроме тех, что уже рядом, и полностью вверяет свою душу воле Божьей».
Екатерина, слыша эти сухие факты, лишь смиренно прикрыла глаза.
— Мой желудок горит огнем, — прошептала она, — но дух мой ясен. Зачем мне были нужны новые лекари Генриха? Чтобы они принесли мне избавление... или ускорили конец? Я знала: мой истинный Врач ждет меня на небесах. Я была готова уйти, дитя, но прежде мне нужно было увидеть тех, кто любил меня не за корону, а за то, кем я была на самом деле.
Шапюи, стоявший подле королевы, на мгновение преобразился. Его лицо, только что сиявшее азартом былых интриг, смягчилось.
— Да, — прошептал он, обращаясь ко мне. — Эти четыре дня в начале января настоящая милость Господня. Генрих, поглощенный своей новой страстью к Анне, наконец ослабил хватку. Я прибыл в Кимболтон в канун Нового года и эта великая женщина, нашла в себе силы, чтобы ожить. Тот вторник, 4 января... она смеялась! Слышите? Она смеялась два или три раза, шутила с моими людьми, просила вина...
Екатерина слабо кивнула, и в её тускнеющих глазах отразилось лицо другой женщины — преданной Марии де Салинас, которая, как я знала из истории, в те часы была совсем рядом, за дверью.
— Мария… — прошептала королева. — Она прорвалась ко мне сквозь все заслоны, используя всё своё испанское лукавство и слёзы. Мы говорили с ней часами на нашем родном кастильском, и эти звуки были слаще ладана. В этом холодном английском замке мы создали маленькую Кастилию, где не было места предательству.
Она вдруг подалась вперед, и её призрачная рука указала на стол, где лежал чистый пергамент.
— Но время смеха прошло. Пора оставить последнее слово. Дитя, ты из будущего, ты знаешь, что я написала ему. Ты видела те строки, которые я диктовала своей фрейлине, когда пальцы уже не слушались?
Я кивнула, чувствуя, как ком подступает к горлу.
— Весь мир знает их, Ваше Величество. Вы назвали его «своим любезным повелителем и мужем», простили ему всё и просили лишь об одном — позаботиться о вашей дочери Марии и ваших слугах. И закончили словами: «Напоследок даю клятву, что глаза мои желают вас видеть превыше всего».
Шапюи отвел взгляд, его плечи дрогнули. Королева же замерла, её лицо приняло выражение неземного покоя.
— Да, — твердо произнесла она. — Даже у края могилы я остаюсь его женой. Не из слабости, но из верности данному мной обету. Анна может владеть его телом, но истина принадлежит мне.
Она посмотрела на меня в упор, и я поняла, что наше время истекло. Пространство комнаты начало вибрировать, тени Шапюи и Екатерины становились все более прозрачными, сливаясь с серыми стенами Кимболтона 1536 года.
Королева внезапно побледнела, и ее рука, ища опоры, коснулась моей ладони. Я почувствовала ледяной холод и одновременно нестерпимый жар.
— Час пробил, — прошептала она, и сияние вокруг нее начало гаснуть. — Прощай, дитя. Расскажи им... расскажи, что я любила Англию до последнего вздоха.
Вихрь времени подхватил меня, и через мгновение я снова стояла у надгробия в соборе, а под моими ногами лежали два спелых граната — символ женщины, чья душа оказалась крепче камня.
Спасибо, что дочитали статью до конца. Подписывайтесь на канал. Оставляйте комментарии. Делитесь с друзьями. Помните, я пишу только для Вас.