За пятьдесят. Эта фраза звучала для меня всегда как-то отстранённо, будто о ком-то другом. В паспорте — да, стоит неприглядная цифра, но внутри я чувствовал себя лет на тридцать пять, от силы сорок. Может, потому что жизнь моя была и оставалась насыщенной: работа театральным художником не давала закиснуть, а после работы начиналось самое интересное — репетиции в любительской танцевальной студии, где мы ставили современные номера, походы с клубом выходного дня, посещение вернисажей, концертов от камерной классики до зажигательного джаза. Друзья были самого разного возраста и круга, от седых университетских профессоров до задорных студентов-художников. Я всегда считал, что главное в человеке — не паспорт, а живой ум, любопытство к миру и способность увлекаться. Можно назвать это сапиосексуальностью, хотя термин пафосный. Просто мне было важно, чтобы с человеком было о чём поговорить и что вместе сделать.
Как и почему я в определённый момент оказался один — долгая и не очень весёлая история. Если вкратце — почти двадцать лет красивых, глубоких отношений рухнули. Не вдруг, нет. Они медленно рассыхались, как старый холст, покрываясь трещинами непонимания и молчаливого отдаления, пока однажды не разорвались окончательно и бесповоротно. Восстанавливать было нечего, да и желания не осталось — только усталость и чувство, будто прожил полжизни в чужой пьесе. А оставаться одному мне было неуютно. Тишина в квартире, которую я когда-то так любил после шумных проектов, стала давить. Пустота в расписании на выходных зияла чёрной дырой. И я, вечно окружённый людьми по работе и увлечениям, ощутил то самое экзистенциальное одиночество, когда тебя много, но ты никому не нужен по-настоящему.
Так я, скрепя сердце, оказался на сайте знакомств. О том, что там творится — разводки, фейки, анкеты с фото десятилетней давности — я был наслышан. Но надеялся, что мне повезёт, что среди виртуального карнавала масок найдётся живой человек.
Первая история началась с неё — Надежды. В анкете — миловидная женщина лет сорока пяти, с мягкой улыбкой и умными глазами. Описание было скуповато, но внятно: любит природу, читает исторические романы, работает бухгалтером. Мы переписались недолго — оказалось, живём в соседних районах. Решили не тянуть и встретиться. Выбрали уютное кафе в старом парке, недалеко от моей студии. Договорились на будний день, ближе к вечеру.
Я пришёл, как всегда, чуть раньше. Люблю это время — осмотреться, настроиться. Кафе называлось «Под старым клёном», и правда, под окнами рос огромный, разлапистый клён. Внутри пахло свежей выпечкой и кофе. Было почти пусто — пара пожилых людей в углу, барменша что-то протирала за стойкой. Я взял капучино, уселся у окна, открыл книгу — новую биографию Шагала, которую давно собирался почитать.
Минут через десять в телефоне вибрировало сообщение в мессенджере.
«Ты на месте?» — писала Надежда.
«Да», — коротко ответил я.
«Я тоже», — пришло почти мгновенно.
Я поднял глаза от телефона, осмотрел зал. Никто не входил. На улице, в предвечерних сумерках, мелькали редкие прохожие, но никто не задерживался у входа.
«Я тебя не вижу!» — написал я.
«Я снаружи. Встреть меня», — последовал ответ.
Я нахмурился. Что за игра?
«Просто зайди внутрь. Вход один, кафе почти пустое. С кем меня тут перепутаешь?» — отправил я, стараясь сохранить лёгкий тон.
Но игра, похоже, только начиналась.
«А вдруг я тебя не узнаю? Или пойду не туда?» — парировала она.
«Какое «не туда»? — начал терять терпение я. — Тут один зал. И я сижу у окна в оранжевой рубашке. Невозможно не заметить».
«Ну тебе сложно что ли выйти?» — прозвучал уже откровенно капризный вопрос.
Во мне что-то ёкнуло — знакомое, неприятное чувство из прошлых отношений, когда простые вещи превращались в испытание. Я решил не играть.
«А тебе трудно дверь открыть и самой порог переступить?» — ответил я прямо.
«Не выйдешь, значит?» — последовала холодная отповедь.
«Смысла не вижу», — написал я и отложил телефон.
Прошло минуты две. Новое сообщение: «Ну я тогда пойду в парке погулять».
Я только покачал головой. «Как угодно...» — отправил я и убрал телефон в карман.
Сидел, смотрел в окно, пил остывающий кофе. Было смешно и грустно одновременно. Какая-то взрослая женщина устраивает спектакль с входом в кафе, словно Золушка на балу, боящаяся сделать неверный шаг. Интерес к встрече почти испарился, но любопытство — посмотреть на эту особу вживую — осталось. Да и кофе был хорош, а книга увлекала.
Минут через двадцать телефон снова вибрировал.
«Ты на месте ещё?»
«Да, — ответил я. — Тут отличный кофе».
«Ладно, — последовало через паузу. — Подойду сейчас».
Я вздохнул. Ну наконец-то. Принцесса снизошла.
Через несколько минут дверь кафе открылась. Вошла женщина. Я посмотрел на неё и внутренне ахнул. Мысленно воскликнул: «Ой… Ой же, блин!» Фотографии в анкете, должно быть, были сделаны в другую эпоху. Лет пятнадцать назад, не меньше. Но дело было даже не в возрасте. Возраст — дело естественное. Дело было в полном, тотальном забросе. Волосы, когда-то, видимо, красивые и густые, были собраны в неопрятный хвост, седина пробивалась неухоженными прядями. Лицо, миловидное на фото, теперь казалось одутловатым и усталым, без намёка на косметику. А одежда… На ней были какие-то бесформенные, выцветшие тренировочные брюки и растянутая кофта с каким-то блеклым принтом. Словно она собралась не на свидание, а выносить мусор в ближайший контейнер.
Она робко оглядела зал, увидела меня и неуверенно направилась к столу.
— Надежда? — спросил я, поднимаясь.
— Да, — кивнула она, села напротив, не глядя в глаза. — Извините, что задержалась.
Я сделал глоток кофе, собираясь с мыслями. Ну что ж, раз уж встретились, надо попытаться поговорить. Может, за невзрачной внешностью скрывается интересный человек?
— Ничего страшного. Закажете что-нибудь? — вежливо спросил я.
— Нет, спасибо, — она мотнула головой, уставившись в стол.
Разговор не клеился с первых же секунд. Мои попытки завести беседу натыкались на односложные ответы или смущённое молчание.
— Вы говорили, любите исторические романы. Что читаете сейчас? — попробовал я.
— Да так… ничего особенного, — пробормотала она.
— А в парке этом часто бываете? Он замечательный, особенно осенью.
— Иногда.
— Работа бухгалтером, наверное, требует большой усидчивости. Устаёте?
— Бывает.
Я чувствовал, как внутри меня нарастает волна раздражения, смешанного с жалостью. Не было ни единой темы, которая бы её зацепила. Ни единой искры интереса в глазах. Она существовала. Просто существовала. Как будто её внутренний мир состоял исключительно из маршрута «работа-дом-работа-дом» и просмотра телесериалов по вечерам. У неё не было не только хобби, но, казалось, и простых предпочтений — в еде, в музыке, в чём бы то ни было.
В голове крутился один и тот же вопрос: на что же она рассчитывала? Зачем выкладывала старые фото? Зачем устраивала этот нелепый спектакль с входом? Что она надеялась найти, будучи абсолютно пустой внутри и снаружи?
И тут, к моему удивлению, она сама нарушила тягостную паузу. Подняла на меня взгляд, в котором мелькнуло что-то похожее на понимание.
— Значит… у нас ничего не получится? — тихо спросила она.
Я был настолько ошарашен её прямой постановкой вопроса, что только честно кивнул:
— Боюсь, что нет. У нас, кажется, слишком разные… жизненные скорости.
Она коротко кивнула, словно ожидала именно этого.
— Ну, я пойду тогда.
И, не дожидаясь ответа, поднялась и вышла из кафе так же тихо, как и вошла.
Я остался один с почти допитым кофе, книгой Шагала и роем неприятных мыслей. Конечно, можно было списать всё на печально известный эффект, когда человек не в состоянии оценить глубину собственной некомпетентности. Но это не объясняло главного: как можно так полностью махнуть на себя рукой? Не иметь ни капли любопытства к миру? И при этом надеяться на какие-то отношения? Это оставалось для меня загадкой.
Вторая история началась куда более обнадёживающе. Её звали Вероника. В анкете — живая, с искоркой в глазах, женщина лет сорока восьми. Преподаватель истории искусств в колледже. В переписке мы быстро нашли общий язык: обсуждали последние выставки, спорили о современном театре, делились впечатлениями от прочитанного. Темперамент, судя по всему, у нас был схожий — энергичный, слегка ироничный. Мы договорились встретиться вечером в центре, в небольшом винном баре с хорошей музыкой.
Совпадение было в том, что в тот же вечер мой старый друг, скрипач Глеб, отмечал юбилей в одном джаз-клубе неподалёку. Шумно, весело, много общих знакомых. Я подумал: если с Вероникой не сложится, у меня есть план «Б». Если сложится — отлично, пойдём вместе.
Но план «Б» не понадобился. Встреча с Вероникой прошла блестяще. Она оказалась ещё интереснее вживую: остроумная, начитанная, с лёгким, ненавязчивым кокетством. Мы болтали без умолку почти два часа, перебивая друг друга, смеясь, находя всё новые точки соприкосновения. Когда я, слегка захмелев от хорошего вина и приятной компании, предложил сменить обстановку и заглянуть на день рождения к другу, она с радостью согласилась.
Вечер в клубе стал волшебным продолжением. Веронику легко приняла наша компания — она умела слушать, шутила к месту, с интересом расспрашивала музыкантов об их творчестве. Мы танцевали под джазовые импровизации, и она, краснея, смеялась: «Я же говорила, что не умею!» — «Зато у тебя прекрасное чувство ритма, — ответил я, — а остальному научимся». По пути к метро мы целовались на эскалаторе, как подростки, и она, смеясь, призналась: «Боже, я и забыла, что это так здорово! Кажется, сто лет не целовалась!» На что я, конечно, предложил немедленно наверстать упущенное.
Расставаясь, мы твёрдо договорились увидеться снова через пару дней. Я провожал её до такси, и всё внутри пело от предвкушения.
На следующий день, едва проснувшись, я отправил ей весёлое сообщение: «Доброе утро! Вчера было потрясающе. Когда повторяем?»
Ответ пришёл не сразу. Через час. Короткий и ледяной: «Ох, Мирон, ничего у нас с тобой не получится».
Я сел на кровать, перечитал строчку. Мозг отказывался понимать.
«В смысле?» — отправил я, чувствуя, как внутри всё сжимается.
«Понимаешь, — пришёл ответ, — искры между нами не проскочило. А мне без искры никак».
Я уставился на экран. Искры? Вчера вечером было не просто искра, там, казалось, фейерверк полыхал!
«Погоди, — написал я, пытаясь сохранить спокойствие. — Тебе вчера не понравилось?»
«Да нет, что ты! — ответила она почти мгновенно. — Всё было просто великолепно. Давно так отлично не проводила время».
«Тогда в чём дело? — не сдавался я. — И вообще, ты не слишком торопишь события? Мы всего один раз виделись!»
«Ой, нет, — последовал ответ. — Я себя знаю. Если искры нет с самого начала, дальше будет только хуже. Лучше сразу всё закончить».
На этом диалог закончился. Я отправил ещё пару недоумевающих сообщений, но ответа не получил. Пришлось смириться. Удаляя её контакт, я ловил себя на мысли: взрослая, умная, успешная женщина. И в её голове — эта романтическая сказка про «искру», которая должна ударить, как молния, с первого взгляда. Она что, всерьёз ждала, что в пятьдесят лет её поразит страсть, как в шестнадцать? И если искры не было, то зачем тогда был тот страстный поцелуй в метро? Это оставалось загадкой, немного печальной и очень непонятной.
Но самой невероятной оказалась третья история. Та, что началась как лёгкий, почти водевильный флирт, а закончилась полным фиаско.
На сайте я познакомился с Алисой. Ей было двадцать семь. Разница в возрасте меня поначалу смущала, но в переписке она оказалась на редкость зрелой и интересной собеседницей. Она представилась музыкальным журналистом, писала для нескольких уважаемых, немного элитарных изданий о классике и джазе. У неё была потрясающая эрудиция, тонкое чувство юмора и, что самое главное, неуёмная жажда жизни. Она сказала, что её всегда привлекали мужчины значительно старше — в них, по её словам, была «глубина и спокойствие, которых нет у пацанов».
Мы встретились. Она была очаровательна — не красавица в классическом понимании, но с невероятным шармом, живыми глазами и заразительным смехом. Мы сидели в маленьком итальянском ресторанчике, потом гуляли по ночному городу, и время летело незаметно. Вскоре мы стали видеться почти каждый день. Через месяц она практически переехала ко мне, принеся с собой пару чемоданов книг, дисков и какой-то загадочной аппаратуры.
Жизнь с Алисой была похожа на захватывающее приключение. Она была вхожа, как оказалось, во многие театры и на закрытые концерты. Иногда подрабатывала, аккомпанируя на гитаре одному известному барду — правда, имени его она не называла, говоря, что не хочет «выпячивать связи». Она играла в элитарном клубе «Что? Где? Когда?», правда, не в высшей лиге, но на серьёзном уровне. А ещё она, как выяснилось, была дальней родственницей одного легендарного, уже ушедшего из жизни, артиста и даже какое-то время жила у него, когда перебралась в город из своего родного Воронежа.
Мир, который она открывала передо мной, был ярким, богемным, немного таинственным. Проверить её театральные контакты было сложно — лето, не сезон. Да я и не очень-то пытался. Мне было с ней интересно, весело, страстно. Она вдохновляла меня на новые работы, мы вместе придумывали перформансы для моей студии. Даже когда мои коллеги собрали свою команду ЧГК и пригласили её, как опытного игрока, а мы в итоге с треском проиграли, я лишь посмеялся: «Видимо, не твой день, золотце».
Лето было на исходе. И вот как-то вечером, лёжа на диване под звуки виниловой пластинки, Алиса рассказала новую историю. Оказывается, она была знакома с семьёй одного культового певца, недавно трагически погибшего. После его смерти личную студию расформировали, и часть уникального, раритетного оборудования досталось ей — как близкому другу семьи. Поскольку сама она в этой технике не разбиралась, то хотела бы подарить её мне — человеку творческому, который сможет это оценить и использовать.
Я, конечно, был тронут и ошарашен. Такой щедрый, невероятный подарок!
— Ты уверена? — переспросил я. — Это же огромная ценность.
— Абсолютно, — улыбнулась она. — У тебя это будет в надёжных руках. Только вот беда — вся техника сейчас на даче у родителей, под Воронежем. Как только будет возможность, я всё перевезу.
Меня слегка покоробила эта деталь. Почему оборудование из студии в городе оказалось под Воронежем? Но я отогнал сомнения. Слишком много радости и света принесла эта девушка в мою жизнь, чтобы копаться в несущественных нестыковках.
Конец наступил внезапно и без объяснений. Однажды утром она ушла, сказав, что встречается с подругой-редактором по поводу новой статьи, и пообещала вернуться к ужину. Она не вернулась. Не отвечала на звонки. Часы тянулись в тягостном ожидании. Под утро я, уже на взводе, отправил смс: «Тебя не ждать вообще?»
Ответ пришёл мгновенно, холодный и окончательный: «Вот именно.»
Больше она не отвечала ни на звонки, ни на сообщения. Я сидел в нашей — теперь снова только моей — гостиной, глядя на её вещи: гитару в углу, стопку книг на полке, яркий шарф, брошенный на спинку кресла. И тут меня осенило. Озарение было горьким и ясным.
Я полез в интернет. Искал всё: её статьи, упоминания в театральных афишах, списки игроков ЧГК, информацию о барде, которому она аккомпанировала, биографию того самого артиста-родственника.
И не нашёл ничего. Вернее, нашёл, что её не существует. Ни в одном из указанных изданий за последние годы не было статей за её именем. Имена главных редакторов она называла неверно. В биографии артиста не было упоминаний о родственнице из Воронежа. В базах игроков ЧГК её имени не значилось. Я написал тому самому барду в социальной сети — вежливо спросил, не знакома ли ему Алиса такая-то. Ответ был краток: «Нет, не знаю. Извините.»
Всё рухнуло в одно мгновение. Несколько месяцев я жил с мифом. С талантливой, изощрённой выдумкой. Была ли это болезнь — патологическая ложь? Или просто отчаянная попытка молодой, умной, но глубоко неуверенной в себе девушки казаться интереснее, значимее, достойной внимания человека из мира, в который она так отчаянно хотела попасть? Этого я уже никогда не узнаю.
Я собрал её вещи в коробки и отвёз на ту адрес, который у меня был — оказался фейковым. Коробки пришлось вернуть. В них осталась лишь тень той яркой иллюзии, что скрасила мне одно лето.
Эти три истории оставили во мне тяжёлый осадок. Казалось, мир знакомств — это карнавал разочарований, где люди либо прячут своё убожество за старыми фото, либо живут в плену детских сказок об искре, либо вовсе строят воздушные замки из лжи. Я удалил все приложения, зарекся больше никогда не искать там счастья.
Прошла осень, наступила зима. Я с головой ушёл в работу, в постановку нового танцевального спектакля. Как-то раз на собрании нашей студии, где мы обсуждали декорации, ко мне подошла наша новая осветительница, женщина лет пятидесяти, с седыми, коротко стриженными волосами и спокойным, умным лицом. Её звали Тамара.
— Мирон, у меня есть идея по свету для финальной сцены, — сказала она. — Если есть минутка, покажу эскиз.
Мы сели в углу зала. Она развернула блокнот с удивительно тонкими, точными зарисовками световых схем. И не только схем. На полях были наброски костюмов, эскизы декораций. Я смотрел на эти рисунки, и меня поразила не только их профессиональность, но и какая-то глубокая, внутренняя гармония, чувство стиля.
— Вы рисуете? — не удержался я.
— Да, — улыбнулась она. — По образованию я архитектор. Но свет — это моя давняя страсть. А ещё я обожаю Шагала. Вы как-то упомянули на одной из репетиций, что читаете его биографию. Я в тот же день купила.
Мы разговорились. О Шагале, о свете в живописи и на сцене, о музыке, которая рождает визуальные образы. Говорили, перебивая друг друга, споря, находя неожиданные параллели. Я узнал, что она тоже недавно пережила болезненный развод после долгого брака, что её дети уже взрослые, что она пришла в студию почти случайно, но теперь это стало для неё отдушиной.
Мы стали задерживаться после репетиций, обсуждая детали. Потом пить чай в буфете. Потом пошли вместе на выставку современной скульптуры и яростно дискутировали о ней пол вечера. Никаких игр, никаких масок, никакого ожидания «искры». Была лёгкость, взаимное уважение и радость от встречи с родственной душой.
Как-то раз, провожая её до метро после поздней подготовки к показу, я сказал:
— Знаете, Тамара, после всего, что со мной приключилось на сайте знакомств, я начал думать, что все нормальные люди уже заняты или прячутся по норам.
Она рассмеялась, и в её смехе не было ни капли горечи.
— А может, они просто не там прячутся, — сказала она. — Может, они не на сайтах, а где-то рядом. Рисуют световые схемы, спорят о Шагале или просто молча делают своё дело, не ожидая, что в их жизнь ворвётся принц с искрой из интернета.
— Вы о себе? — улыбнулся я.
— В том числе, — кивнула она. — Я искала не принца. Я искала дело по душе. А всё остальное… прилагается. Или не прилагается. Не в этом суть.
Мы стояли у входа в метро. Морозный воздух щипал щёки. И в этот момент я понял, что всё это время искал не там. Я искал зрелищность, страсть, готовый сюжет для романа. А настоящая близость, оказывается, начинается не с искры, а с тихого, спокойного узнавания. С общего дела. С возможности молчать вместе, не чувствуя неловкости. С уважения к чужому одиночеству и умения делиться своим.
Я посмотрел на Тамару, на её морщинки у глаз, на спокойные, твёрдые руки, держащие папку с эскизами.
— А вы не против, если я предложу продолжить этот спор о Шагале за чашкой кофе? Не сейчас, конечно. Например, в субботу. В том кафе «Под старым клёном». Там, кстати, отличный кофе.
Она посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло то самое понимание, которого так не хватало в том первом, нелепом свидании.
— Знаете, Мирон, — сказала она. — Мне кажется, это отличная идея. Но только при одном условии.
— Каком? — насторожился я.
— Что каждый заходит самостоятельно и платит за себя. По крайней мере, в первый раз.
Мы рассмеялись оба. И этот смех, звонкий и чистый в морозном воздухе, был лучше любой искры. Он был началом чего-то настоящего. Не стремительного, не ослепительного, но прочного, как те самые клёны в парке, переживающие любую непогоду. И я наконец-то понял, что искал не приключений, а именно этого. Просто раньше не знал, как это называется.
