Слепые жмурки оглохших игроков
Государыня со вздохом оторвала взгляд от заводи, заросшей розовыми кувшинками и жёлтыми кубышками. Сентябрь дополнительно украсил лагуну листьями-торопыгами, не пожелавшими дождаться общей осени.
Сорванные с места беспутным ветром, много чего им пообещавшим, они слетели с берёзовых макушек, думая добраться до облаков, но обманщик внезапно стих, и они упали в воду. Поплавали в ней, огрузнели и пошли на дно. А с берёз уже налетели их беспечные сестрёнки, сманённые ветром и романтикой.
Волчья терапия
Она прождала Романова в его поместье два дня. Но царь так и не дал о себе знать. Чтобы унять тревогу, Марья исходила сад и ближний лес вдоль и поперёк – этот мир отвечал ей только безмолвной добротой и дивной красотой.
Птицы трескучим шлейфом летели за ней, торопливо выкладывая свои мелкие печальки. Марья в ответ напевала им ободряющие песенки.
Стая знакомых волков вышла на едва заметную в папоротниках тропу. Могучий вожак тут же выпросил у неё положенную ему по статусу порцию ласки, и она погладила его по загривку и за ушами. Серый разбойник в ответ поинтересовался, не нужна ли его помощь.
Марья улыбнулась, но промолчала, чтобы не грузить серого друга откровениями о человеческих глупостях.
– А давай я тебя прокачу с ветерком! – вдруг предложил зверь, и в его янтарных глазах мелькнуло озорство. – Глядишь, и повеселеешь. Мысли в кучку соберёшь, а то по кустам болтаются.
– А давай, милый волчище! – неожиданно для себя согласилась Марья.
Она провела рукой по его густой шерсти, пахнувшей прелью и хвоей, нащупала знакомую выемку меж лопаток, туда и уселась – бочком.
Он подобрался, ощетинился и рванул вперёд, побежав сперва крупной рысью, затем ускорился до галопа, заставив ветер свистеть в ушах, а потом перешёл на ровный, укачивающий аллюр, словно вёз не царицу, а хрупкое яйцо райской птицы.
Минут через пятнадцать волк вынес Марью на широкую поляну, утыканную молодым ёлочками, похожими на остроконечные шапки-скуфейки.
– Обратно хоть доберёшься? – спросил запыхавшийся хищник.
– А то! – весело откликнулась Марья и соскочила в высокую, сочную мураву. И тут же, как подкошенная, упала в неё плашмя и замерла.
Пахло поздними медоносами – донником и золотарником, нагретыми жарким полуденным солнцем до состояния пряного бальзама. Зверь улёгся рядом, высунув розовый, как леденец, язык, и тоже замер, превратившись в тёплую, дышащую баррикаду из меха и преданности.
– Что тебя тревожит? – спросил он наконец, не глядя на неё.
– Муж куда-то запропастился. Как сквозь землю провалился.
– Дело серьёзное. Пахнет недобрым, – констатировал волк, поводив носом, словно пытаясь учуять молекулы неверного царя.
– Я догадываюсь, в чём дело, но не хочется из искры раздувать пламя.
– И не раздувай, я пожаров не выношу! – встопорщил шерсть акела.
– Не буду, – пообещала Марья. – Как чувствуешь, волчище, он способен мне навредить?
– А есть за что? – спросил лесной санитар с простотой хищника, для которого мир делится на «съедобно», «опасно» и «неинтересно».
– Есть. Видишь ли, мой сын от другого мужчины отозвался о нём... плохо, а я не пресекла. Дала выговориться. А потом два дня провела с тем самым другим. Но не просто так, а по их с мужем договорённости.
Вожак слушал молча, вытянув все четыре лапы и превратившись в меховой коврик с ушами.
– Ну так что, серый дружище? Плохо моё дело? Чего мне ждать?
– А ты не думай о плохом, государыня, – мудро изрёк волк. – Не накликивай. Подумай о хорошем. Оно и сбудется. Есть что хорошее-то?
– Да. Меня любит тот, другой. Монарх-патриарх. А этот, царюша, вроде тоже, но... больше мучает.
– А ты? – уточнил зверь, приоткрыв один глаз.
– Раньше убивалась по царюше, а монарха-патриарха жалела. А сейчас, кажется, наоборот.
– Ну так есть повод для радости! – поднял голову зверь, и его хвост одобрительно хлопнул по земле. – Первый сам собой отвалился! Без грызни и лая. По-нашему, по-волчьи, это лучшая победа, когда враг сам ушёл, а шерсть на тебе цела.
– Действительно! – Марья рассмеялась, и камень скатился с её души. – Вот спасибо тебе, волчочек премудрый!
Вконец успокоенная Марья раскидалась по траве и стала всеми своими покровами, каждой порой и клеточкой жадно, как корни, впитывать токи-соки родной земли.
А разморенный беседой вожак, закрыв глаза, просто лежал рядом, охраняя её покой. От всех, кроме уходящего лета.
Реквием по любви на лесной поляне
Марья вздремнула часок и проснулась от резкого порыва ветра – ей почудилось, что небо напряглось и чихнуло.
Волка и болтливых птиц уже рядом не было. Зато в трёх шагах на пне сидел, положив руки на колени, Романов. Со сна он показался ей огромным, несчастным ёжом…
Она изучающе глянула на правителя. Он был весь каким-то помятым, покоцанным и выразительно-унылым.
Марья поднялась, стряхнула с себя муравьёв и сделала движение, чтобы раствориться в воздухе. Но Святослав Владимирович уже успел схватить её за подол платья:
– Замри!
– Отвали! – с той же сердитой интонацией крикнула Марья Ивановна.
– Мне было плохо, я уединился в скиту.
– А явился чего? Похорошело?
– У меня в Моргане есть личное бунгало. Я тебя туда препровожу и вселю. Для твоего же блага.
– Ключ дай и координаты скинь, сама разберусь.
– Злюка-калюка!
– А ты разгильдяй-раздолбай, – парировала Марья без особого огня.
– Но-но! Я царь! – попытался он выпрямиться, но ещё больше ссутулился.
– А я государыня.
Романов, не найдя нужных слов, неожиданно сделал ловкую подсечку и свалил её к себе на колени, как мешок с недовольством.
– Не надо! – сказала она смазанно, словно во рту у неё завелась каша.
Всё происходило как-то фальшиво и глупо, без прежних игривости и адреналина. Святослав Владимирович тоже понял, что дело совсем плохо и Марье он стал неинтересен. Он стал торопливо оправдываться:
– Я свою досаду на ваш с Сашкой трибунал перемолотил и проглотил! Пойми, то, как вы всем семейством меня за моей спиной… обсуждали, это было очень хреново! И никто за меня не заступился! – сказал он с напускным миролюбием, похожим на тихий рык перед атакой. – поэтому, Марья, я имею права на обиду, а ты свою засунь куда подальше, – завершил Романов, пытаясь казаться спокойным.
– Как всегда, лучшая защита – нападение. Ну не было никакого поругания тебя, Свят! Просто Сашка выплеснул свои юношескую обиду и угомонился, вот и всё! Терапия! Это же лучше, чем держать в себе.
– Ну так я тоже пару дней в скиту лечился! – обрадовался Романов подсказке. – Прошёл терапию, выбил из себя дурь! Ну что, мир?
Марья присмотрелась. Его идеально сшитый прикид выглядел так, словно на нём переночевало стадо диких кабанов.
– А чего это у тебя видок, будто тебя корова пожевала и выплюнула? И глаза мутные? В скиту разве наливают? Или ящик фляжек с собой захватил?
– Там таких языкатых, как ты, плёткой охаживают! Я спал во всё этом, настолько мне было всё по-х…пофиг. Не успел переодеться, к тебе спешил!
– Ой-ой, и сапоги-скороходы по пути потерял, – съехидничала Марья.
– Я понял. Ты больше не любишь меня, женщина! – утомлённо, с театральной тоской произнёс властелин мира, взяв в щепотку её подбородок и заглянув глубоко в мерцающие глаза.
И на миг его броня треснула. А Марью шандарахнуло молнией! Обволокло чёрной, как дёготь, обидой, замешанной на застарелой и свежей боли. От этой гремучей смеси ей стало физически плохо, и она отшатнулась.
– Свят, – пролепетала государыня. Вся ерепенистость мигом с неё слетела. – Что с тобой?!
Он заскрипел зубами и ослабил хватку.
– Прости-прости, милый, прости! – затараторила она, испугавшись этой внезапной пропасти в нём. – Тебе ещё тяжелее, чем мне. Понимаю, горюешь по своему чудо-городу, последнему слову техники в симбиозе с магией? Так ведь? Обещаю, ничего с ним не случится! Никто не будет твой гениальный помойник топить! Хотя жители уже частично вывели из строя системы жизнеобеспечения и роботов-ремонтников тоже. Ну так починим. Ты же в курсе, что они ценнейшие фрукты пустили на самогон и упиваются вдрабадан. Ну так продукты на исходе, новых не доставим, пусть свинота жрёт мамалыгу!
Романов наконец разжал челюсти и процедил сквозь щель между зубами, словно выпуская струйку ядовитого дыма:
– Ты дура или прикидываешься?
– Дура! – без колебаний согласилась Марья.
– Оно и видно, – смягчился царюша, и в его глазах мелькнуло усталая нежность. – Плевать я хотел на город! Как и на его обитателей, сгнивших живьём. Имхо, им там самое место.
– Тогда что тебя так подкосило? – искренне удивилась Марья.
– Притворяешься? – в его голосе снова зазвучал стальной лязг. – Или рядом со мной ты, как всегда, слепнешь и глохнешь?
Марья замолчала. Она действительно рядом с ним всегда слепла и глохла. И ранилась о его колючки. И вдруг ей стало лень копаться в огороде романовских переживаний. Она отвернулась и затихла. Её молчание стало последней каплей.
Скандал на пустом месте с птичьим оркестром
Он с силой столкнул её со своих колен. Она редькой улетела и нырнула лицом в траву. Полежала, вдыхая запах земли, и глухо сказала:
– Каким был гадом, таким и остался.
Села, счистила со лба и щёк травинки. Птицы, густо обсевшие нижние ветви деревьев, как партер в театре, очнулись от шока и громко, возмущённо защебетали. Марья вяло сказала:
– Что ж... Вот на этой твоей заключительной грубости давай и расстанемся. Я действительно больше тебя не люблю. Как и ты меня. Адьюс, амиго!
Она рывком вскочила, уже на взводе, и тут же взмыла в воздух. Но он рефлекторно схватил её за лодыжку и понёсся вслед за ней, а потом приземлил под высоченную, мрачную ель.
– Прикопать тебя тут, ведьма злоехидная? – сипло закричал он, и в его крике было какое-то отчаянное, детское бессилие.
– А я... Андрея позову, и это он тебя прикопает, – деловито сообщила Марья, растирая распухшую лодыжку.
– А чего ты от него умотала? – взревел Романов. – Оставалась бы с ним! Зачем в “Берёзы” припёрлась?
– Он сказал, что... выторговал меня у тебя всего на два дня! – глупо и правдиво выпалила Марья.
– А ты могла бы хоть раз возмутиться? – его голос сорвался в скрежет. – Выразить протест против этой бесстыдной торговли тобой! Но нет! Ты не просто подчиняешься, а ликуешь, блудница! Тебе в кайф ложиться то под меня, то под него. Потаскушка фильдеперсовая, вот ты кто!
В воздухе повисла зловещая тишина. А потом Марья заговорила тихо, чётко и холодно, словно одно за другим выкладывала окровавленные лезвия:
– Это ты, кобелина бесхвостый, всю жизнь меня под него подкладывал, чтобы он не соскочил, не ушёл в монахи, а впахивал на тебя, как проклятый! А сам ты бездельничал и в потолок поплёвывал! Наслаждался своим макиавеллизмом!
– Я БЕЗДЕЛЬНИЧАЛ?! – задохнулся Романов, и его лицо побелело. Он широко, по-крестьянски размахнулся для удара, чтобы снести ей голову с плеч раз и навсегда.
И в тот же миг случилось чудо.
Отношения под высоким напряжением
Белоснежное, невинное облачко, задумчиво висевшее над ними, вдруг превратилось в сияющего юношу с волосами цвета летнего ковыля. Он словно материализовался из самой идеи неприкосновенности человеческой жизни, которая только что была грубо нарушена. В воздухе запахло озоном, свежестью и неоспоримым вердиктом: «Атта-та! Убивать нельзя!».
Лёгким, небрежным движением руки, словно стряхивая пылинку с манжеты, он подбросил Романова в зенит неба. Пошвырял его из стороны в сторону и аккуратно вернул на исходную позицию.
– Зуши! – вскрикнула Марья и счастливо засмеялась, как всегда делала при появлении своего небесного покровителя.
Зуши почему-то разволновался и некоторое время устаканивал себя: то вырастал до размеров небоскреба, то сжимался до габаритов первоклассника. Наконец остановился на скромных двух метрах и подозвал обоих к себе.
Марью обнял, Романову протянул руку и затем хлопнул по плечу, чуть не вогнав того в землю по колено.
– У меня тайминг, ребята, минут пятнадцать, не больше. Я услышал всё, что надо. Марья, в начале вашей беседы Святослав пытался донести, что любит тебя. Но ты свернула разговор в иное русло.
Мудрый друг, ау!
Она недоверчиво глянула на Романова, тот смотрел победоносно.
– Это классика, – вздохнул небожитель. – Трагедия слишком большой близости между вами. Когда два человека стоят впритык, они перестают видеть друг друга целиком. А созерцают только искажённое кривое зеркало, где у каждого – своя боль крупным планом.
– И прыщ на самом заметном месте, – мрачно подтвердил Романов.
– Именно! У вас, когда вы вместе, напрочь отшибает все сверхспособности, – доброжелательно вещал ангел. – Особенно у тебя, милая. Вот сегодня, например, у тебя не то что внутренний слух, а физические уши заложило.
Он посмотрел на неё ласково, погладил её кудри.
– Вы оба, Святослав и Марья, ждёте от другого первого шага к пониманию, а сами рубите мосты. Святослав явился протянуть тебе руку, пересилил себя, уступил, готов был забыть. Но ты, Марья, его жертву проигнорировала и даже пнула ногой. Руку дружбы не заметила, зато хорошо рассмотрела мятое одеяние. Поставила жирную единицу в рейтинге «Мужской поступок».
Зуши стал медленно подниматься вверх, увлекая за собой парочку, как два воздушных шара.
– А все потому, что вы друг друга безумно любите. Оттого и ведете себя как...
– Кретины? – подсказала Марья.
– Около того, – тактично сгладил небесный иерарх, – я бы сказал, как два крайне эмоциональных сферических коня в вакууме. Ваша прозорливость работает на всё мироздание, а друг на друге вы – глохнете и слепнете! Ваши безупречность, вежливость и мудрость – это для чужих. Для тех, на ком вы не зациклены. А друг с другом – голый нерв, который дёргается от каждого слова, взгляда и даже молчания. А вы по нему ещё и бьёте молотком: «Смотри, как мне больно! Всё из-за тебя!»
Зуши уже подлетал к облаку и скороговоркой завершил, чтобы отпустить продрогших подопечных:
– Святослав хотел сказать тебе, Марья, «люблю», а сам свои синяки показал… Вместо букета. Но тебе нужны не его страдания, а действия. Чтобы был рядом, а не исчезал. Защищал, а не ковырял шилом. Ты не дождалась, не разобралась и тут же навесила на него ярлык равнодушного эгоиста. А он просто отчаявшийся. Ваш диалог – шифровки на разных языках. Святослав говорит на диалекте раненого медведя с похмелья, а ты – с помощью пупырчатой азбуки Брайля. Ирония в том, что вы оба правы. Любовь вас ослепила в самом важном месте – в умении видеть друг друга. Мой лимит исчерпан. Всем чмоки.
И Зуши исчез.
После бури всегда бывает «Ну, ладно...»
Они очнулись в «Берёзах», плавно приземлившись на мрамор лестницы. Марья теребила пояс платья, не смея поднять глаза на Романова. Он скользнул по ней взглядом. И сердце его полоснула дикая жалость к этой вечной девчонке, красотой переплюнувшей древних богинь.
– Ягодка, я страшно перед тобой виноват! – с покаянной слезой в голосе сказал он. – Два здоровенных лба, один из которых я сам, снарядили тебя на битву с пятисоттысячной ордой, чтоб ей! А я ещё и поорал на тебя за нестроевую походку... Ну ладно, земляничка, не серчай. Ты ж отходчивая.
Святослав Владимирович отвёл Марью в гостиную, выгнал за дверь вечно подслушивающих роботов, заодно и енота с белкой и котом – главных сплетников. Повернул в скважине ключ, подошёл к Марье и... встал перед ней на колени. Обнял её за плечи, притянул к себе. Прошептал в макушку:
– Я дурак, а ты моя богинечка. Не сердись на старого барбоса.
– А ты не злись на старую грымзу, – вздохнула она, уткнувшись носом в его грудь.
– Грымзочка моя ненаглядная! Любимушка бесценная, неповторимая.
– А ты мой блямблямчик и цурипопик единственный.
И атмосфера в гостиной стала мирной, тёплой и абсолютно своей. Даже кот за дверью, приложив ухо к щели, удовлетворённо замурлыкал.
Продолжение следует
Подпишись – и случится что-то хорошее
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется
Наталия Дашевская