Глава 11. В объективе брата
«Зависть – это не просто чувство. Это холодный двигатель, работающий на топливе чужих успехов. И когда он запущен, он не остановится, пока не перемолотит в труху и объект желания, и того, кто ему завидует».
Ночь в подмосковной Одинцове была густой, как чёрный бархат, и такой же беззвучной. За высокими коваными воротами с камерами вилла Кирилла Игнатьева походила на спящего зверя — агрессивного, но временно притихшего. Архитектура её была вызовом, брошенным хорошему вкусу: смесь неоклассицизма с элементами хай-тека, обилие стекла, стали и того самого розового гранита, который отец когда-то назвал «позором семьи». Владимир Петрович, построивший свою империю на эстетике сдержанной силы, не понимал сына. А Кирилл не понимал отца. В его мире всё, что дорого, должно было бросаться в глаза. Это был его способ кричать: «Я есть! Я состоялся!» Пусть даже состоялся на откатах, сомнительных поставках и развлечениях богатых наследников, которые он мастерски организовывал.
В кабинете на втором этаже пахло дорогой кожей, армянским коньяком «Ной» и тонкой, едва уловимой нотой жженой пыли от перегретого электронного оборудования. Кирилл откинулся в кресле за столом, похожем на посадочный модуль из фантастического фильма. Перед ним, на столешнице из чёрного оникса, лежали распечатанные фотографии, разложенные в строгом порядке, как карты перед решающим розыгрышем.
Он изучал их не спеша, смакуя детали, как сомелье дегустирует редкое вино. Первый кадр: общий план. Дмитрий и женщина на скамейке у замерзающего пруда. Осенний парк, серое небо, пожухлая листва под ногами. Как будто снято для дешёвого мелодраматичного сериала, — с усмешкой подумал Кирилл. Но контраст работал идеально: безупречное кашемировое пальто брата и её простое, потрёпанное городское пальто; его замкнутая, но внимательная поза и её лёгкий наклон вперёд, как к источнику тепла. Расстояние между ними было почтительным, но энергетический пузырь, окружавший их двоих, чувствовался даже на бумаге. Они были в своём мире. И это раздражало Кирилла больше всего.
Он взял лупу (дорогую, антикварную, купленную для вида) и приблизил лица. Дмитрий. Его лицо. На нём не было привычной маски вежливого безразличия. Брови слегка сведены, не от гнева, а от сосредоточенности. Губы приоткрыты, будто он только что произнёс что-то важное. И глаза… Глаза смотрели на неё не как на объект, не как на проект. Они видели её. Это было ключевым словом. Дмитрий, которого Кирилл знал, людей не видел. Он видел функции, активы, проблемы. А тут… он видел человека. Это открытие было слаще коньяка.
Второй кадр стал для него настоящим подарком. Крупный план. Рука Дмитрия в серой замшевой перчатке касается её подбородка, поправляя шарф. Пальцы касаются кожи. Это не случайность, не вежливость. Это интимный, почти инстинктивный жест защиты, заботы. Фотограф поймал момент, когда её глаза широко раскрылись от неожиданности, но в них не было испуга. Было… принятие. Она уже привыкает, — с удовлетворением отметил про себя Кирилл. Он уже впустил её в своё пространство. Глупец.
Третий кадр, анфас женщины, когда она смотрела вслед уходящему Дмитрию. Лицо обычное, милое, без силиконовой гламурности его спутниц. Но в нём было что-то цепляющее. Усталость вокруг глаз и в то же время — упрямая твердыня в уголках губ. «Пробивная», — мысленно дал он ей характеристику. И тут его взгляд упал на её руки. В одной — её собственный телефон в дурацком розовом чехле. В другой… простой, чёрный, современный смартфон. Не её. Он был ей явно не по карману, да и модель была другой. Личный телефон, — молнией пронеслось в голове. Он дал ей свой прямой номер. Мимо всех. Мимо Павла, мимо секретарей. Прямой контакт. Эмоциональное, непрофессиональное решение.
Кирилл отложил лупу и налил себе ещё коньяку. Золотистая жидкость поймала свет от настольной лампы в форме обнажённой женщины, которую он считал верхом эротизма. Он сделал глоток, позволив теплу разлиться по телу. План складывался сам собой, красиво, как пазл.
Он взял второй файл — краткую, но исчерпывающую справку об Анне Соколовой, которую ему предоставили к утру. Досье было скудным, как меню в советской столовой. Родилась в Подольске. Отец — инженер, умер от рака. Мать — учительница на пенсии. Училась хорошо, но не блестяще. Поступила в лётное училище гражданской авиации на бортпроводника — стабильная профессия с хорошим заработком. Работает в «Аэрофлоте» семь лет. Старший бортпроводник. Характеристики: ответственная, стрессоустойчивая, доброжелательная. Ни связей, ни скандалов, ни амбиций, выходящих за рамки карьеры в авиации. Квартира в Братеево в ипотеке, взята ещё с отцом. Долги по лечению отца погашены недавно… анонимным пожертвованием через фонд. Кирилл усмехнулся. А вот и первая ошибка, Дима. Слишком красиво, слишком заметно для тех, кто знает, где искать.
Это была идеальная жертва. Не потому, что слабая. Напротив, досье говорило о силе, о привычке справляться с трудностями самой. Но она была бесполезна. В игре, где каждый контакт должен был работать на развитие, каждый шаг — приносить прибыль или власть, она была нулём. А Дмитрий связался с нулём. Это значило только одно: в дело вмешалась не логика, а чувства. Самые опасные, самые непредсказуемые и самые глупые чувства.
Звонок телефона вырвал его из раздумий. Не личного, а одного из рабочих. На экране — «Фотограф».
– Ну? – ответил Кирилл, не здороваясь.
– Материал у вас. Дополнительные кадры, не вошедшие в подборку, отправил на облако. Пароль тот же.
– Качество меня устраивает, – кивнул Кирилл, хотя собеседник этого видеть не мог. – Половину оплаты получишь в течение часа. Вторую — после того, как всё всплывёт. Текст готов?
– Готов. Даю вам на пробу. – В мессенджере пришло сообщение.
Кирилл открыл его. Заголовок: «Стальной наследник и небесная муза: роман на фоне осенней Москвы». Текст был выдержан в стиле светской хроники, но с ядовитыми вкраплениями: «…в то время как холдинг готовится к многомиллиардным сделкам, его наследник был замечен в душевной беседе со скромной сотрудницей авиакомпании…», «…их встреча в публичном парке, вдали от глаз папарацци, говорит о желании сохранить отношения в тайне…», «…инсайдеры отмечают, что Дмитрий Игнатьев в последнее время стал менее сосредоточен на бизнесе…». Ничего прямого. Только намёки, полуправда и подача, которая заставит читателя додумать остальное. Идеально.
– Хорошо, – одобрил Кирилл. – Завтра, к девяти утра. Чтобы к открытию торгов все ключевые игроки успели прочитать и сделать выводы. И чтобы к обеду новость подхватили все основные телеграм-каналы. Бюджет на распространение утверждён.
– Понял. Будет шум.
Положив трубку, Кирилл поднялся и подошёл к панорамному окну. За ним простирался тёмный сад, подсвеченный холодным светом led-прожекторов. Где-то там, за десятки километров, в своей стерильной квартире в «Башне на набережной», Дмитрий, наверное, ещё работал. Или, может, впервые за долгое время, просто спал. Спал и видел сны о простой жизни с простой девушкой. Наивный романтик, — с презрением подумал Кирилл. Он сам когда-то пытался искать «настоящее» — в кокаине, в скоростях на Лазурном Берегу, в телах топ-моделей. Но быстро понял: настоящее — это власть. Всё остальное — суррогат для слабых.
Он вспомнил их детство. Дима — всегда правильный, всегда первый, всегда молчаливо осуждающий его, Кирилла, за шум, за драки, за двойки. Их общий отец смотрел на старшего сына с холодным одобрением, а на младшего — с брезгливым раздражением. «На кого ты похож?» — этот вопрос преследовал Кирилла всю жизнь. И вот теперь он, «непохожий», найдет способ поставить на колени того, на кого надо было быть похожим. С помощью женщины. Поистине, поэтичная справедливость.
В кабинет бесшумно вошёл молодой человек в идеально сидящем костюме — личный помощник Артём, «тень» Кирилла, такая же беспринципная и амбициозная.
– Кирилл Владимирович, пришло подтверждение от редакторов всех трёх порталов. Материал встанет в ленту в 8:55. Один из них осторожно поинтересовался, не будет ли ответных шагов со стороны Дмитрия Владимировича.
– А что он может сделать? – фыркнул Кирилл. – Подать в суд? Это только раздует историю. Нанять пиарщиков? Они будут отрицать, что лишь подтвердят факт. Он в ловушке. И даже не знает, что она уже захлопнулась.
– Понимаю. Также звонил Алексей из Роскомнадзора. Спрашивал, не нужно ли «придержать» что-то на всякий случай.
– Скажи, что не нужно. Пусть всё идёт своим чередом. Чем громче — тем лучше.
– Есть.
Помощник вышел так же бесшумно. Кирилл остался один. Он вернулся к столу, снова взял в руки фотографию, где Дмитрий поправлял ей шарф. Что он чувствовал в тот момент? Защиту? Нежность? Желание? Кирилл не мог понять. Эти эмоции были для него как слова на неизвестном языке — знаешь, что они что-то значат, но смысл ускользает. И в этой неспособности понять таилась самая глубинная причина его ненависти. Дмитрий был другим. Не просто успешнее. Другим по своей сути. И теперь эта «другость» станет его оружием.
Он отпил коньяка и позволил себе редкую, почти ностальгическую мысль. А что, если бы всё сложилось иначе? Если бы отец смотрел на него не как на бракованную копию старшего сына? Если бы Дмитрий хоть раз протянул ему руку не для того, чтобы отчитать, а чтобы помочь? Мысль была слабой, как дым от сигары. Он затушил её, как окурок. Сентиментальность — роскошь, которую он не мог себе позволить. В его мире выживал тот, кто бил первым и бил без жалости.
На столе зазвонил ещё один телефон — личный. Он глянул на экран. Мать. Та самая, которая после развода с отцом уехала в Ниццу и звонила только тогда, когда заканчивались деньги. Он проигнорировал звонок. Сегодня никто и ничто не должно было нарушать его триумф.
Он подошёл к стене, где среди прочего кича висела картина — подделка под Малевича, купленная за бешеные деньги, потому что так посоветовал «арт-консультант». Чёрный квадрат. Он всегда смотрел на него и видел… пустоту. Такую же, какую он чувствовал внутри после каждой очередной купленной ночи, каждой выигранной мелкой склоки. Может, и вся его жизнь была таким чёрным квадратом — дорогим, бессмысленным пятном на фоне обычного мира. Но если так, то он утащит в эту пустоту и своего безупречного брата. Не одному же тонуть.
Он повернулся, погасил настольную лампу. Кабинет погрузился в полумрак, освещённый только холодным свечением многочисленных индикаторов на стойке с аппаратурой. На экране одного из мониторов тихо светилось расписание на завтра: «9:00 — публикация. 10:00 — звонок отцу (ожидается реакция). 11:00 — совещание с юристами по поводу активов Кирилла (на всякий случай). 12:00 — пресс-завтрак с лояльными журналистами (обсуждение «нестабильности» в руководстве холдинга)».
Всё было готово. Кирилл подошёл к окну. Где-то в той стороне, где над Москвой висело оранжевое зарево, жила та самая девушка. Сейчас она, наверное, спала, не подозревая, что завтра её имя, её лицо и её тихая жизнь станут разменной монетой в игре, правил которой она не знала. На секунду его посетило что-то вроде сожаления. Мимолётное, как вспышка. Ничего личного, — сказал он ей мысленно, как герой голливудских боевиков. Просто бизнес. И, как всегда, соврал. Для него это было как раз очень личным. Самой личной войной в его жизни.
Он отошёл от окна, оставив свою тёмную виллу и свои тёмные планы наедине с ночью. До утра, до первого звонка от взбешённого отца, до паники в кабинете брата оставались считанные часы. Кирилл лёг спать, но не сомкнул глаз до самого рассвета. Он прислушивался к тишине, наслаждаясь последними мгновениями перед бурей, которую сам и вызвал. И в глубине души, в той самой пустоте за чёрным квадратом, он надеялся, что этот шум, этот скандал, эта война наконец-то заставит отца увидеть его. Пусть даже увидеть как угрозу. Это было бы уже что-то. Это было бы лучше, чем вечное безразличие.
Так, в мучительном клубке зависти, обиды и жажды признания, Кирилл Игнатьев встретил рассвет того дня, который должен был всё изменить. Или уничтожить.