Свидание
Шапка – набок, полы пальто вразлет,
школьное время года, и девочка-ученица
младшего класса бежит, под ногами лед,
сквозь пелену ей кажется или снится:
по переулку навстречу, ускорив шаг,
в старом плаще и шали, с тяжелой сумкой
мама идет. Падает снег, шурша,
с шифера низких крыш на тропинку, гулко
ухает слева, тоже срываясь вниз,
там слушал недавно врач, а потом назначил
сорок уколов и к попе – капустный лист,
ничего, утешала сестра, рассосется, зайчик.
Заяц ночами под ватным дрожал теплом
и уговаривал синего медвежонка
крепко заснуть, чтобы приснился дом,
пряничный домик, пропахший сахаром жженым,
сладко спалось в нем, ветер носил нектар
целое лето на стрекозиных крыльях,
и над рекой поднимался молочный пар.
А в съемной квартире запах чужой и пыльный.
Тетя Клава, хозяйка, – «сердечница», по ночам
через стенку храпит, а слышится – подвывает,
утром гремит ведром, кипятит себе чай,
при встрече устало кивает «пока живая»,
дочь ее где-то в таинственном месте «сургут»,
а под стеклом в серванте – с бантами внучка…
Заяц и медвежонок давно бегут –
несколько лет по чужому городу, неразлучны.
Только до дома по-прежнему далеко.
Так далеко, что трудно в него поверить.
Небо ко сну наливается молоком.
Бродит Медведица за незакрытой дверью.
В маминой сумке – пряников мятный дух.
Страх начинает отсчет где-то в заячьих пятках.
И часы, как нарочно, быстрей идут.
Но с надеждой на чудо: «Мама, когда обратно?»
Васильевка
В данной точке земли васильковы глаза вселенной.
Впрочем, точка когда-то вбирала в себя не одну версту.
Васильковое море по мне – я седьмое колено,
по колено – пока, а потом с головой врасту.
Так вросли и пустили корни древесные избы
из последнего века в извечно последний путь.
Присмиревший мирок на холме был однажды избран.
А нынче пуст.
В этой части вселенной парит тишина остроглазо –
гнездилась в окрестных степях пустельгой.
В доме с синими ставнями чайник на плитке газовой
заливает нечаянно васильковый огонь.
Плохо с памятью стало, хозяйка посетует,
по привычке две кружки поставит на стол.
Васильком все луга заросли этим летом,
даже в речке течет васильковый настой.
Кто придумал Васильевку? Видно, Василий.
Здесь рязанско-симбирско-воронежский след.
Было время, луга до травинки косили.
А теперь всех скосило. И времени нет.
В этой точке пространства нет времени вовсе,
будто стрелки Господь узелком завязал.
Навсегда васильково теперь, даже в осень
васильковые не выцветают глаза.
* * *
Июнннь… –
отец отбивает косу до бритвенной остроты, каждый удар молотка по истонченному лезвию отзывается вскриком встревоженной высоты, дрожью по наливному железу
яблонь и на глазах – горизонта ржавеет срез –
обреченные головы клонят травы, обливаясь росой – вечер, а завтра – поход в Свой лес
и мне предстоит на равных со взрослыми – сенокос.
«Ну, косарь, готовсь к рекордам, инструмент в обращении легок и прост, достался от дедов, так что держи гордо».
Получается гордо первые полчаса: картинно – рядком – ложится покорный клевер, но надо еще под Котовского причесать выпуклый склон овражка. Я неофит и верю, что одолею. Будет тебе чабрец – ворчу на горошек мышиный, как кошка цепкий; понимаю, еще не косарь, скорей – косец, это заметно даже нахальным слепням; нагло топорщит усы молодой пырей, нехотя падает с очередной попытки; на ладонях – россыпи волдырей.
Новенький косарь, однако, прыткий – хвалит отец.
Но испаряется вместе с лесной росой мой запал, будто кто-то развел руками, я кошу, косею и нахожу косой –
камень.
Первый. Клюнул. Седой как лунь. Затупили на пару, но аппетит нагулян.
И настойчиво каждый вечер звенит июнннь. В июле.
* * *
Сад засыпающий дышит подземной рекой,
мякотью августа, воском остывшего улья.
Старая яблоня изгородь держит, сутулясь,
сотки заветные с луком и чесноком,
прочей картошкой. Надрывом бугрится кора,
ветки дрожат, осыпаясь больными плодами…
В ванне чугунной вода заржавела, и замер
с порванной нижней губой золотистый карась.
Вечный лов
У самых ног плескался космос,
тонул в песках.
Ты серебро ловил на донку
и отпускал.
Ерши, подлещик, красноперка,
пучок травы...
Величественное молчанье
из глубины
ловило нас, завороженных.
Хватали ртом
сопротивляющийся воздух.
Лежал пластом
закат болезненный и вялый,
припав к реке.
И своего в тебе признала,
как в рыбаке,
на мир наброшенная сетью
беззвучность звезд.
Болтливый ветер отсылая
киту под хвост,
тянули золотые жилы
из тишины...
Давно проглочена наживка,
но живы мы.
Пока, играя, отпускает
реальность дна
нас, ускользающих на волю
в ячейки сна.
* * *
Отвари потихоньку картофель
в золотистом крахмально-парадном,
нежно сало нарежь и огурчик –
пусть растет не весомость, а вес,
но глядишь огурцом, если в профиль,
по периметру грядки нарядно
распустив телеса и колючки,
и бессонное стадо овец
топчет грубо узоры извилин
на бесплодных холмах полушарий,
фрукт селекции местной до грамму
вопрошаешь: дык, есть иль не есть?
обломаешь рога изобилия,
по амбарам-сусекам пошаришь –
вкупе с тапками – весь голограммный,
так откуда нездешняя спесь?
широки и просторы, и кости,
корм, похоже, в коня, не в ризому,
прогуляться бы бритвой Оккама,
все отсечь, окромя резюме.
отмахнешься: поехали! космос,
обнимая, найдет невесомым,
примешь Млечного пару стаканов
и легко улыбнешься Земле
* * *
Млечный свернулся в утреннем кофе
хлопьями выпал с неба осадок
тысячу раз прав песенный Йоффе –
без профилактики гибнет осанка
гордость и дерзость больны сколиозом
жизнь расползается криво и косо
скрепками клеем пластырем скотчем
не зафиксировать даже рубашкой
если не вышло родиться в сорочке
смирно навытяжку и на растяжку
между нельзя и едва ль осторожно
между хочу и пожалуй не стоит
скиснуть как водится проще простого
в чае полночном Млечный створожен
фантики
конфетные фантики пахнут начинкой лета:
беспечностью, солнцем и островом чунга-чанга,
дождем пралине, карамельного цвета пледом,
черемухой спелой, неведомым фруктом манго,
костром, жженым сахаром, сладкой чердачной пылью,
сосновой смолой и порванным новым платьем
на старом заборе (здесь помнится подзатыльник),
молочной росой, свежескошенной на закате,
ночевкой на сеновале, душицей, мятой,
глазурью небес, душистым горошком звездным
в дырявой крыше, сонной травой примятой
и мармеладом с котлетой на завтрак поздний,
вишневым вареньем, ёлкой и снова летом…
а рот до ушей в шоколаде – надолго хватит.
будто вернулся и гладишь знакомый фантик
развернутой сыном
конфеты
Урок аппликации
Три василька и два остроконечных алых взрыва
неведомой ботанике природы, а сверху – бабочки и небо, солнца круг…
Сидит кружок мальчишек и девчонок, мир из цветной бумаги лепит криво,
«Как в детском садике, – одна из них смеется, – все валится из рук».
Жизнь тоже выпала, из рук и вообще. Не склеилась. А вроде бы старались,
как у людей, работа, дом, семья, «Пусть будет мама» – надпись в уголке
альбомного листа… Желтеют быстро листья. И старость
застает врасплох. На бледном потолке
энергосберегающее солнце восходит вечерами по заказу.
Здесь чистота, четыре раза кормят, и прочий круглосуточный дозор.
Арт-терапию в дом привозят гости. И нынче праздник, лепестки и вазы –
на чистый лист, на ощупь, руки помнят. Казалось бы, простой бумажный сор
во что-то вырастает. Волонтеры на аппликациях выводят: «Валя», «Нина»…
и имена ложатся как чужие, из прошлой жизни, что случилась до,
и промелькнула, оказавшись длинной
в конце пути. В аппендиксоподобный слепой и безысходный коридор
из мира внешнего едва сочится свет. Октябрь беззвучно ноет под окошком.
В глухих стенах неслышащий бабай играет и играет на гармошке.
* * *
А море, как прежде, волнуется, может, за нас,
ушедших из дома чуть свет по обманчивой суше.
Казалось, есть место под солнцем, где легче и глубже,
с миром дышать в унисон и звучать в резонанс.
Но мелко в карманах – я не говорю о душе –
и нечем прикрыть наготу обнажившейся бездны,
вглядишься в нее, поражен сухопутной болезнью,
во встречных прицелах зрачков отразится мишень.
Потешная жертва под небом, объятым грозой,
того и сего, и привычки сливаться с ландшафтом,
влачишься, расхристан, разболтан, расшатан,
куда-то за временем, может быть, в палеозой,
к истокам, где снова все вымерли, даже в броне,
мир вырос из сора, но не вырастает из ссоры,
увы, Архимед, но, похоже, что точка опоры –
обычная, пятая – скромный наш путь, ну, а вне
тоннеля, быть может, от первого протолица
до пены у рта на каком-нибудь протошумерском
витийствует море – ему перемолвиться не с кем,
размытые знаки судеб дочитать до конца
Автор: Наталия Санникова
Журнал "Бельские просторы" приглашает посетить наш сайт, где Вы найдете много интересного и нового, а также хорошо забытого старого
