Тетрадка пахла мамиными руками. Я не знала, как ещё это описать. Просто открыла — и сразу почувствовала: ваниль, чуть-чуть подсолнечное масло и что-то неуловимое, что было только у неё.
Тридцать первое декабря. Первый Новый год без мамы.
Я стояла на кухне в её квартире и держала в руках старую общую тетрадь в клеёнчатой обложке. Рецепты. Мамин почерк — округлый, аккуратный, с завитушками на заглавных буквах. Она вела эту тетрадь лет сорок, не меньше. Пятна от масла на страницах, загнутые уголки, пометки карандашом: «Димке понравилось», «В следующий раз меньше соли».
Я решила приготовить её оливье. Тот самый, который она делала каждый Новый год. Не из ностальгии даже. Просто не знала, чем ещё себя занять.
Открыла на нужной странице. «Оливье праздничный». И тут же почувствовала — между листами что-то есть. Плотное.
Уголок страницы был загнут. Это моя привычка — загибать уголки вместо закладок. Мама всегда ругала меня за это. А тут сама загнула.
Я вытащила конверт. Старый, пожелтевший. Не подписанный.
Внутри лежали два документа. Первый — свидетельство о рождении. Я развернула его и несколько секунд просто смотрела, не понимая.
Тысяча девятьсот семьдесят второй год. Девочка. Краснова Виктория.
Мать: Краснова Зинаида Павловна.
Мамина девичья фамилия. Мамино имя.
Отец: прочерк.
Второй документ — билет на поезд. Иркутск — Москва, ноябрь семьдесят второго. В одну сторону.
Я села на табуретку. Ноги вдруг стали ватными.
Мама родила меня в семьдесят третьем. Мне сейчас пятьдесят один. Значит, этой девочке — Виктории — пятьдесят два.
У меня есть сестра.
Старшая сестра, о которой я ничего не знала.
Я перечитала свидетельство ещё раз. Потом ещё. Буквы расплывались. Не сразу поняла почему — оказывается, плакала.
Почему мама молчала? Пятьдесят лет. Всю мою жизнь. Где эта девочка сейчас? Что с ней стало? И кто её отец, если в графе — прочерк?
Оливье я так и не начала готовить.
***
Дмитрий приехал к двум. С женой Леной и Полиной — моей внучкой. В прихожей он чуть не споткнулся о мамины тапочки — я так и не убрала их. И телефон её, старый кнопочный, всё ещё лежал на тумбочке у зеркала. Не могла выбросить.
Они собирались встречать Новый год здесь, у бабушки. То есть у меня теперь.
Я положила документы на стол.
- Посмотри, — сказала я сыну.
Он взял свидетельство, пробежал глазами. Нахмурился.
- Это что?
- Нашла в маминой тетрадке. Между страницами.
- Краснова Зинаида Павловна, — прочитал он вслух. — Бабушкина девичья фамилия?
- Да.
- И что это значит?
Я посмотрела на него. Неужели он не понимает?
- Это значит, что у меня есть сестра. Старшая. Ей сейчас пятьдесят два года.
Дмитрий положил бумагу обратно.
- Мам, может, это чужой документ? Мало ли что у бабушки хранилось.
- Дима, это её почерк на конверте. И билет — Иркутск, Москва. Она ездила туда в семьдесят втором. Я помню, она рассказывала про тётку Клаву.
- Ну и что теперь?
В его голосе появилось раздражение. Я знала этот тон. Так он говорил, когда не хотел во что-то вникать.
- Как — что? Где-то живёт моя сестра. Она, может, даже не знает, что я существую!
- Бабушки нет, мам. Она не ответит на твои вопросы. Зачем ворошить?
Я почувствовала, как внутри поднимается что-то горячее. Обида? Злость? Не знаю.
- Она мне лгала. Всю жизнь.
- Она тебя любила. Этого мало?
Мы смотрели друг на друга. Лена тихо вышла из кухни. Полина осталась — стояла у окна, теребила телефон.
- Мам, послушай, — Дмитрий понизил голос. — Ты после бабушки еле выкарабкалась. Два месяца из дома не выходила. Я не хочу смотреть, как ты опять...
Он не договорил.
- Что — опять?
- Найдёшь эту сестру — и что? Она может быть мёртвая. Или не захочет с тобой общаться. Или... я не знаю. И ты снова сляжешь.
Вот оно что. Он боялся за меня. Не хотел проблем — для себя, да. Но и за меня боялся.
Я промолчала.
Дмитрий вздохнул.
- Давай хотя бы праздник нормально отметим. А потом уже будешь думать.
Они уехали к Лениным родителям в восемь вечера. Полина осталась — сказала, что хочет побыть со мной.
Мы сидели вдвоём на кухне. Оливье так и не был готов. Я смотрела в окно — на улице сыпал снег.
- Ба, — Полина подсела ближе. — Я сфоткала документы.
Я повернулась к ней.
- Зачем?
- Можно поискать. В интернете есть базы. Форумы, где люди ищут родственников.
- Твой отец против.
- Папа боится. Это его право. Но это твоя сестра. Твоё решение.
Я молчала. Полине девятнадцать. Для неё это — квест. Приключение. Она не понимает, что это может значить для меня.
Или понимает — лучше, чем я думаю?
- А если найдём — и она не захочет? — спросила я.
- Тогда ты будешь знать. Это лучше, чем всю жизнь гадать.
Я посмотрела на неё. Она была так похожа на маму в молодости. Те же глаза, тот же упрямый подбородок.
- Ладно, — сказала я. — Давай попробуем.
***
Первые две недели января мы искали.
Полина зарегистрировалась на форуме «Ищу родных». Заполнила анкету: Краснова Виктория, тысяча девятьсот семьдесят второй год, Москва.
Я позвонила в московский дом ребёнка — так теперь называется дом малютки. Там ничего не сказали, но дали номер архива.
Написали запрос. Ждали.
Полина искала в соцсетях. Виктория — это исходное имя, но её могли переименовать при усыновлении. Она просматривала профили женщин семьдесят второго года рождения, сравнивала фотографии. Искала что-то похожее на маму.
Я читала истории на форуме. Там были десятки таких, как я. Сотни. Люди, которые узнавали правду через много лет. Находили братьев, сестёр, родителей. Иногда — слишком поздно. Иногда — вовремя.
Я не одна такая. Почему-то от этой мысли становилось легче.
Через десять дней пришёл ответ из архива.
Краснова Виктория была удочерена в тысяча девятьсот семьдесят пятом году семьёй Носовых. Новое имя: Валентина Викторовна Носова.
Полина нашла её в тот же вечер. Валентина Носова, пятьдесят два года, Москва. Работает бухгалтером. Замужем, двое взрослых детей.
На фотографии — женщина с маминым разрезом глаз.
Я смотрела на экран и не могла пошевелиться. Вот она. Моя сестра. Живая. С семьёй. С работой. С целой жизнью, о которой я ничего не знала.
- Ба, — тихо сказала Полина. — Напишешь ей?
Я не ответила. Не могла.
Три дня я смотрела на её фотографию. Открывала и закрывала страницу. Писала сообщение — и стирала.
На четвёртый день написала.
«Здравствуйте, Валентина. Меня зовут Раиса. Я думаю, что наша мама — один человек. Её звали Зинаида Павловна Краснова. Она умерла в сентябре. Если я ошибаюсь — простите. Если нет — я хотела бы поговорить. Мой номер...»
Отправила.
Статус: «Прочитано».
Ответа не было.
День. Два. Три.
Я почти перестала надеяться, когда телефон зазвонил. Незнакомый московский номер.
- Алло?
- Раиса? — голос женский. Сухой, сдержанный. — Это Валентина Носова. Я получила ваше сообщение.
Сердце ухнуло куда-то вниз.
- Да, — сказала я. — Здравствуйте.
- Да, меня удочерили. Да, биологическую мать звали Зинаида. Но... — она замолчала. Я слышала, как она дышит. — Я не хочу ворошить это. Мне было хорошо с приёмными родителями. Они умерли. Это моя семья.
- Я понимаю.
- Я не искала биологических родственников. И сейчас не хочу.
Что я могла сказать? Что мама хранила её свидетельство о рождении пятьдесят лет? Что положила его в тетрадку с рецептами — на странице с оливье, которое готовила каждый Новый год? Что, может быть, каждый раз, когда резала колбасу и варила яйца, думала о дочери, которую оставила в Москве?
- Она всю жизнь хранила твоё свидетельство о рождении, — сказала я. — В тетрадке с рецептами. На странице с оливье. Она не забыла тебя.
Тишина.
Долгая.
- Мне нужно время, — сказала Валентина наконец. — Я не готова. Простите.
- Если когда-нибудь захочешь — мой номер у тебя есть.
Она положила трубку.
Я сидела на кухне одна. Перед мной — тетрадка, свидетельство, билет на поезд.
Иркутск — Москва. Одна сторона.
Мама рассказывала, что в семьдесят втором ездила к тётке Клаве. Я никогда не видела эту тётку. Ни разу за пятьдесят один год. Ни одной фотографии, ни одного письма.
Потому что тётки не было.
Мама ездила рожать. Одна. В восемнадцать лет. В чужой город.
Ей было восемнадцать. Полине сейчас девятнадцать — почти столько же. Без мужа. Отец ребёнка — прочерк в документе. Семьдесят второй год. Что бы с ней сделали? Что сказали бы соседи, родители, коллеги? Как бы она работала с ребёнком на руках, без мужа, с клеймом «мать-одиночка»?
Она не бросила дочь. Она дала ей шанс. На нормальную семью, на нормальную жизнь. Без стыда, без вопросов, без «а почему у тебя папы нет?».
И спасла меня. От правды, которую я всё равно бы не поняла. От вопросов, на которые она не смогла бы ответить.
Я перестала злиться.
Слёзы текли по щекам — но это были уже другие слёзы. Не обиды. Сострадания. К восемнадцатилетней девочке, которая села в поезд в одну сторону и приехала в чужой город рожать ребёнка, которого не сможет оставить.
***
На следующий день я встретилась с Дмитрием в кафе возле дома.
- Ну что? — спросил он. — Нашла свою сестру?
- Нашла. Написала. Позвонила. Она не хочет общаться.
Дмитрий молчал.
- Ты был прав, — сказала я. — Она отказалась. И всё равно — я рада, что искала. Потому что теперь я знаю. Не гадаю. Знаю.
Он смотрел на меня, и я видела — он ждёт, что я расплачусь. Сломаюсь. Начну жаловаться.
- Ты боялся, что я сломаюсь, — сказала я. — Спасибо. Но я не сломалась. Я нашла маму. Не ту, которую выдумала — идеальную. А настоящую. Которая в восемнадцать лет сделала страшный выбор. И потом пятьдесят лет жила с этим. И всё равно любила меня.
Он кивнул.
- Ладно. Я понял.
Мы пили кофе молча. Впервые за долгое время мне не хотелось ничего объяснять.
Прошло полгода.
Июнь. Утро. Солнце заливало кухню, и я готовила завтрак. На столе лежала мамина тетрадка — я теперь пользовалась ею постоянно. Не как реликвией. Как живой вещью.
Рядом с тетрадкой — мамин старый кнопочный телефон. Я так и не смогла его выбросить. На экране — её фотография. Улыбается.
Мой смартфон зазвонил.
Незнакомый московский номер.
Тот самый, что полгода назад.
Я посмотрела на экран. Руки не дрожали.
- Алло?
- Раиса? — голос Валентины. Другой. Мягче. — Это я. Валентина. Я... я подумала.
Я молчала. Ждала.
- Расскажи мне про маму. Какая она была?
Я села за стол. Тетрадка была открыта на странице с оливье. Конверт — пустой — лежал как закладка. Свидетельство и билет я убрала в шкатулку, но конверт оставила здесь. На своём месте.
- Мама любила оливье, — сказала я. — Каждый Новый год. У неё был свой рецепт. Хочешь — пришлю?
Тишина.
Потом:
- Хочу.