Лене было сорок два, дочке девять, муж свалил три года назад. И в тот день она не пошла на мамины похороны.
Утро
Телефон разрывался с шести утра. Тётя Таня. Папа. Витька. Соседка тётя Нина. Все орали одно: «Как ты могла?!»
Лена сидела на кухне в халате и пила кофе. Третью чашку. Руки не дрожали. Это её удивляло больше всего — никакой истерики, никаких слёз. Просто пустота. И странное, почти пугающее спокойствие.
Дочка Соня вышла из комнаты, заспанная, с растрёпанными косичками:
— Мам, а почему мы не поехали к бабушке?
Лена поставила чашку на стол:
— Потому что я так решила.
Соня посмотрела на неё долго, серьёзно — не по-детски серьёзно. Потом кивнула и пошла наливать себе молоко. Девять лет. А уже понимает, когда мама не врёт и когда не стоит задавать лишних вопросов.
Два дня назад. Больница
Мама лежала в реанимации, подключенная к капельницам. Лицо серое, руки холодные. Лена сидела рядом на жёстком стуле и держала её за руку.
Мама открыла глаза — не сразу, с усилием:
— Ленка. Ты тут?
— Тут, мам.
— Хорошо. Слушай меня. — Голос слабый, но твёрдый. Мама всегда умела быть твёрдой, когда нужно было раздавать инструкции. — За папой присмотришь. Он без меня пропадёт. И Витьке деньги давай, сам он не может. И квартиру мою не продавай — пусть брат живёт.
Лена молчала. Смотрела на мамины пальцы — сухие, в венах, с обкусанными ногтями. Пальцы, которые всю жизнь что-то делали для других: готовили, стирали, мыли, латали.
— Обещай, — повторила мама. — Ты же дочь. Ты должна.
И тут что-то в Лене переломилось. Не со злостью. Просто устало.
— Мам, — сказала она тихо. — А ты когда-нибудь думала о себе?
Мама посмотрела на неё так, будто дочь спросила что-то на суахили.
— О чём это ты?
— Ты всю жизнь всем служила. Папе. Брату. Мне. Тёте Тане. Соседям. Каждому, кто попросил. А себе ты хоть раз что-то сделала?
Мама отвернулась к стене. Молчала долго. Потом выдохнула:
— Не говори глупости. Я семью растила. Так надо было.
— Надо кому?
— Так положено. Женщина должна... — Она замолчала, не закончив.
Лена наклонилась ближе:
— Мам, но ты же несчастная. Ты ведь тоже хотела счастья, правда?
Мама закрыла глаза. По щеке скатилась слеза — одна, медленная.
— Лена, — сказала она очень тихо. — Не живи, как я. Слышишь? Не повторяй за мной.
— Что? — Лена не поверила своим ушам.
— Я прожила неправильно. — Голос мамы дрожал. — Всю жизнь боялась. Боялась, что скажут люди. Что подумает папа. Что обидится Танька. Что осудят. Боялась быть плохой. И знаешь что? Всё равно никто спасибо не сказал.
Лена сжала её руку сильнее.
— Если ты не хочешь приходить завтра... на похороны... — мама открыла глаза, посмотрела прямо на дочь, — не приходи. Не надо. Не в ущерб себе. Я знаю, тебе сложно переносить это. А я таскала тебя, потому что надо. Не приходи. Не делай ничего в ущерб себе, Ленка. Обещай мне это.
— Мам...
— Обещай. Это единственное, что я у тебя прошу по-настоящему.
Лена кивнула, не в силах говорить.
Через два часа мамино сердце остановилось. Но мама сказала главное.
Шкаф
Лена оплатила услуги ритуальщиков. Оплатила катафалк, морг, место. Сама, никого не просила. Она же должна. Завтра сложный день.
После морга Лена поехала к родителям домой. Папа сидел на кухне, пил водку. Витька дымил на балконе, уткнувшись в телефон.
Она зашла в спальню и открыла мамин шкаф — просто открыла, на автомате, не думая зачем.
Восемь серых кофт. Четыре одинаковые юбки. Два застиранных халата. Пять пар чёрных колготок с затяжками.
На верхней полке стояла коробка из-под обуви. Лена достала её, открыла.
Внутри лежали вещи, которых она никогда не видела на маме. Яркий шёлковый шарф — дорогой, с переливами. Красная помада, даже не распечатанная. Билет в театр на спектакль Табакова — дата пятнадцатилетней давности. И записка, написанная маминым убористым почерком:
«Когда-нибудь. Когда дети вырастут. Когда папе станет легче. Когда появится время».
Лена села на пол прямо в пальто. Держала коробку на коленях и смотрела на этот билет.
Легче не стало. Время не появилось. Мама прождала всю жизнь.
И жизнь кончилась, так и не начавшись.
Диалог с папой
Лена вышла на кухню. Папа наливал себе четвёртую стопку.
— Пап, — сказала она. — Почему мама никогда ничего для себя не делала?
Он посмотрел на неё мутными глазами:
— А?
— Она хоть раз сходила в театр? В кафе? Купила себе что-то, что ей нравится? Не тебе, не нам — себе.
Он помолчал, потёр лицо ладонями:
— Да какой театр, Ленка? Жизнь тяжёлая была. Денег не хватало. Некогда было.
— Некогда за сорок лет? Сорок, пап.
— А ты чего до**балась?! — Он повысил голос, стукнул ладонью по столу. — Мать завтра хоронить надо нормально, а ты тут!..
— Я не пойду, — сказала Лена.
Тишина. Только холодильник загудел в углу.
— Куда не пойдёшь? — переспросил папа.
— На похороны.
Он уставился на неё, вытаращив глаза:
— Ты что, совсем ополоумела?!
— Я тридцать лет смотрела, как она себя хоронила заживо, — сказала Лена ровно. — Хватит. Я на финальную серию не пойду. Я все оплатила, но на похороны не пойду. Не смогу. И не хочу.
Папа вскочил, опрокинув стул:
— Да ты дрянь, Ленка! Сука неблагодарная! Мать умерла, а ты!..
— Вот именно, — Лена взяла сумку. — Умерла. А могла жить. Но вы все не дали. И я не дам вам сделать то же самое со мной.
Она ушла. Витька попытался её остановить в прихожей — схватил за рукав, что-то бормотал про «как же так» и «люди что скажут». Лена вырвала руку и хлопнула дверью.
Телефонная атака
Весь следующий день — день похорон — звонили все. Орали, плакали, угрожали, давили на жалость, на долг, на совесть.
Тётя Таня: «Ты позоришь всю семью! Все спрашивают, где ты! Что я им скажу?!»
Витька: «Папе плохо, он на валидоле сидит! Приезжай хоть к нему!»
Папа: «Чтоб я тебя больше в жизни не видел, чтоб ты сдохла!»
Соседка тётя Нина: «Леночка, как же так можно? Мать родная! Грех это, грех!»
Лена отключила звук. Потом начала блокировать номера — один за другим, методично.
Соня сидела рядом на диване, делала уроки по математике:
— Мам, а расскажи больше, какая была бабушка для тебя?
Лена посмотрела на дочь:
— Хорошая. Но очень несчастная.
— А почему?
— Потому что она всю жизнь делала то, что от неё хотели другие. А не то, что хотела сама. Она боялась.
— Чего боялась?
— Что её осудят. Что скажут, что она плохая мать, плохая жена. Что будет виноватой. — Лена положила телефон на стол. — И знаешь, что в итоге? Всё равно все считали её виноватой. Когда суп не такой, когда устала, когда заболела. Она старалась, а её ругали. Всю жизнь.
Соня задумалась, покусывая кончик ручки:
— А ты так не будешь?
— Нет, — твёрдо сказала Лена. — Не буду. И ты тоже не будешь. Запомни: ты никому ничего не должна по факту рождения. Даже мне.
День похорон. Кино вместо кладбища
Лена посмотрела на часы. Сейчас там, на кладбище, опускают гроб в могилу. Папа пьяный стоит, Витька курит, тётя Таня причитает для публики.
А она с Соней идут в кино.
На мультик, который дочь хотела посмотреть ещё месяц назад, но Лена всё откладывала — то работа, то дела, то «не сегодня, солнышко, устала».
Сколько раз мама говорила ей «не сегодня»? Тысячу? Десять тысяч?
Они сидели в зале, ели солёный попкорн. Соня смеялась, когда на экране енот танцевал. Лена смотрела на неё и думала: вот оно. Вот то, ради чего стоит жить. Не ради чужого одобрения, не ради титула «хорошая дочь». А ради этого смеха.
После кино они зашли в «Буше», взяли по пирожному. Дорогому. Бесполезному. Вкусному.
— Мам, — спросила Соня, облизывая крем с пальца. — А мы плохо поступили?
Лена подумала. Честно подумала.
— Не знаю, — призналась она. — Но мама сама мне сказала: не делай ничего в ущерб себе. И я послушалась. Единственный раз в жизни я её послушалась по-настоящему.
Соня кивнула. Лена почувствовала — дочь поняла. Не до конца, конечно. Но поняла главное: иногда «нет» — это не предательство. Это спасение.
Вина, которой не было
Ночью, когда Соня спала, Лена сидела на кухне и думала про вину.
Она ждала, что вина накроет — тяжёлая, удушающая, съедающая изнутри. Как в фильмах, как в книгах. «Не пришла на похороны матери» — это же клеймо на всю жизнь, правда?
Но вины не было.
Была грусть. Тяжёлая, глухая грусть по женщине, которая могла быть счастливой, но выбрала быть удобной. По матери, которая так и не разрешила себе жить.
Но вины перед ней — не было. Потому что в последний момент мама сделала единственный смелый поступок в своей жизни: она отпустила дочь. Сказала: «Не повторяй за мной».
А вот страх перед остальными — папой, Витькой, тётей Таней, соседями, коллегами — этот страх был. Огромный, липкий, знакомый с детства.
Страх, что скажут «плохая». Что осудят. Что отвернутся.
Но Лена вдруг поняла: они и так отвернулись бы. Рано или поздно. Потому что ей никогда не быть достаточно хорошей для тех, кто хочет использовать, а не любить.
И этот страх — он больше не её хозяин.
Она налила себе чаю, добавила мёда. Села у окна. За стеклом шёл снег — первый в этом году, мокрый, некрасивый.
Свободно, подумала Лена. Впервые за сорок два года — свободно.
Три недели спустя
Папа так и не позвонил. Витька написал в вотсап одну фразу: «Ты для нас больше не существуешь». Лена прочитала и заблокировала его тоже.
Тётя Таня прислала голосовое на пять минут — про то, какая Лена эгоистка, стерва, бессердечная тварь и вообще не дочь, а исчадие ада.
Лена слушала и думала: а они хоть раз за эти годы спросили, как она живёт? Как Соня учится? Справляется ли она одна? Нужна ли помощь?
Ни разу.
Им была нужна Лена удобная. Лена помогающая. Лена, заменяющая маму в роли вечного жертвенного агнца.
Им не нужна была Лена настоящая. Потому что настоящая Лена имела право сказать «нет».
******
Лена не стала другим человеком. Не «зажила новой жизнью». Не превратилась в счастливую разведёнку с мотивационных пабликов.
Она просто перестала делать то, что ей не нужно.
Перестала ездить к папе каждую субботу, чтобы готовить ему борщ на неделю и стирать его вонючие носки.
Перестала давать Витьке деньги в долг, которые он никогда не возвращал и даже не собирался.
Перестала извиняться за то, что у неё есть своя жизнь, свои планы, своё время.
Перестала бояться слова «эгоистка». Потому что поняла: для тех людей эгоизм — это когда ты думаешь о себе хоть на секунду. А альтруизм — это когда ты их бесплатная прислуга.
И знаете что? Ничего не изменилось.
Папа через месяц нашёл себе женщину лет пятидесяти — тётю Галю из соседнего подъезда. Она теперь варит ему борщи и стирает носки. За квартиру. Всем удобно.
Витька устроился на нормальную работу — оказывается, мог, просто не было стимула. Когда закончилась халява, руки выросли.
Тётя Таня орала ещё недели две, потом затихла. Видимо, нашла новую жертву для своих нравоучений.
А Лена записала Соню на танцы, которые дочь просила два года. Стала ложиться спать до полуночи вместо часу ночи. Купила себе пальто — синее, яркое, которое ей нравится, а не то серое «практичное», которое носила бы мама.
Мелочи. Ерунда какая-то.
Но из этой ерунды и складывается жизнь.
Коробка
На днях Лена достала мамину коробку. Ту самую, из шкафа.
Положила туда свои вещи. Красную помаду, которую купила в «Золотом яблоке». Билет на концерт Земфиры — через месяц, уже куплен. Записку, написанную своей рукой:
«Не когда-нибудь. Сейчас. Пока я живая».
Закрыла коробку. Поставила на видное место — на полку, где стоят книги.
Чтобы помнить.
И через две недели пошла на этот концерт. Одна. Без дочки, без подруги, без чувства вины за то, что потратила деньги на «ерунду».
Сидела в зале, слушала музыку, и слезы текли сами — не от горя, от облегчения.
Она не пошла на мамины похороны.
Но перестала хоронить себя.
*****
Соне теперь десять. На днях она спросила:
— Мам, а когда я вырасту, я должна буду за тобой ухаживать?
Лена оторвалась от ноутбука, посмотрела на дочь:
— Если захочешь — да. Если не захочешь — нет. Твоя жизнь принадлежит тебе. Не мне. Не папе. Не бабушке. Тебе.
Соня задумалась, покусывая губу — точь-в-точь как Лена, когда думает:
— А если я захочу, но не всегда?
— То и это нормально. — Лена обняла дочь за плечи. — Ты не обязана класть свою жизнь на алтарь чьих-то ожиданий. Даже моих. Запомни это.
Соня кивнула. Потом прижалась к маме:
— А ты не обижаешься, что я так скажу?
— Нет, — честно ответила Лена. — Я горжусь. Потому что ты уже в десять лет понимаешь то, что я поняла только в сорок два.
Лене было сорок два. Она не была героиней. Она не победила систему и не совершила подвиг.
Она просто выбрала себя. Впервые за всю жизнь.
И самое страшное оказалось самым простым — ей не было стыдно.
Перед мамой точно не было.
Перед остальными — тоже перестала бояться.
Потому что мама в последние минуты жизни дала ей то, чего не давала никогда: разрешение быть собой.
И Лена этим разрешением воспользовалась.
P.S. Художественный текст. Все события и персонажи вымышлены.
Ирина Грана
Если история зацепила — поставь лайк и подпишись.
А теперь честно: сколько раз ты делала «как надо» вместо «как хочу»? И кто из тех, ради кого ты жертвовала собой, сказал тебе спасибо?