Добрый день, читатели! Продолжим повествование на столь животрепещущую тему. Кто пропустил - первая часть статьи - тут : Коломенская быль в жанре саспенс.
А мы продолжим.
Редакционная ловушка
По установленным режимом «военного коммунизма» правилам все удостоверения личности выдавались только на три месяца. Молодому писателю из Коломны лично нарком просвещения РСФСР Анатолий Васильевич Луначарский своей рукой фабриковал такой документ: «Москва, Кремль, Кабинет. Дано сие Б.А. Пильняку в удостоверение того, что он откомандировывается в личное распоряжение». Что именно означало «откомандировывается в личное распоряжение» знали только двое – нарком Луначарский и писать Пильняк, - это был такой вариант «вольной грамоты», выдаваемой на три месяца, в течение которых писатель мог сидеть в своем коломенском доме, и заниматься своим делом. Писать рассказы и повести.
Несмотря на некоторую расплывчатость формулировки, заверенная подписью наркома и печатью наркомата «бумага» выглядела солидно и заставляла местные власти считаться с «предъявителем сего». Но на человека с винтовкой этот документ за подписью наркома Луначарского ожидаемого эффекта не произвел.
Почитав бумажку, выправленную в самом Кремле, человек с винтовкой улыбнулся еще хитрее прежнего, без спросу взял со стола писателя махорку, свернул цигарку, прикурил от поднесенной хозяином спички, с наслаждением затянулся, выпустил струйку махорочного дыма. Он явно наслаждался моментом! Выдержав полную томительного ожидания многозначительную паузу, посланец властей сплюнул на пол махорочную крошку, и произнес с доброжелательной насмешкой в голосе:
- Просрочены!
Это было сильно сказано! Одним словом ему удалось произвести эффект на слушателей. Услыхав это самое «просрочены», произнесенное после мхатовской паузы курившим его махорку военным человеком, Борис Пильняк почувствовал себя, мягко говоря, неуверенно. Ну, как может себя почувствовать человек, твердо знающий , что у него при себе заряженный револьвер, когда его на темной улице окликнули грубым голосом какие-то смутно видимые в потемках фигуры, а он в кармане нащупал бы только детскую свистульку. Как говорится «бледный вид, холодные ноги».
Скорее от отчаяния и не понимания, что ж теперь будет, Борис Андреевич запросил объяснений:
- Как это просрочены?!
Его нежданный гость был готов к подобным вопросам:
- А вот так! – сказал он ещё веселей, после чего, затянувшись ещё разок, всё и разъяснил.
Ларчик открывался просто! Порядок выдачи документов имел один важный нюанс – все они были действительны только в том году, в котором их выдали. Бумага, выписанная Луначарским в 1919 году, хоть с момента её оформления и не прошло установленных трех месяцев, в 1920 году утратила свою магическую силу. Удостоверение надо было срочно продлить, но в том ледяном январе 20-го года писатель съездить в Москву не успел, тем самым превратившись «в человека, не имеющего документов», а без «докУмента» человеку в Советской России существовать строго воспрещалось.
Одержав легкую победу над писателем, вооруженный посланец властной силы предложил ему альтернативный выбор:
– Решай сам – либо как дезертиру трудового фронта, вместе с буржуями чистить нужники, – либо становись на биржу труда.
Выбор был, прямо скажем, не ахти какой. Точнее, выбирать было нечего. По законам «военного коммунизма» тех, кто официально нигде не работал, существуя непонятно на какие доходы, и не становился на учет биржи труда, понуждали к «полезному труду», применяя «революционное насилие». Так же поступали с теми, кто, получив направление от биржи, работать не устраивался. Для них специально выбирали унизительные и грязные занятия, под конвоем посылая на уборку тифозных бараков, чистку общественных уборных, выгрузку вагонов, пилку дров для советских учреждений, расчистку железнодорожных путей от снега, словом определяя на тяжелые и грязные работы, заставляя заниматься этим бесплатно, исполняя «трудовую повинность». Это расценивали как акт классового возмездия, сочетающегося с воспитательной работой. Таким тогда виделось осуществление социальной справедливости.
Оценив положение дел, писатель спорить не решился, а потому к удовольствию визитера сделал правильный выбор, сказав, что нужникам он предпочитает биржу труда.
– А тогда идем, я тебя провожу, – сказал гость.
И они пошли по морозцу от Николы-на-Посадьях на Спасскую улицу, где в бывшем доме купцов Озеровых располагалась городская биржа труда. В пути военный человек видимой агрессии не проявлял, но всё же чувствовалось, что он исполняет служебные обязанности. Провожатый держался несколько позади писателя, и не то чтобы конвоировал его, но, всё ж таки сопровождал.
Доставив Пильняка по месту назначения, вооруженный человек сдал его сотруднице биржи, произнеся загадочную фразу, значения которой Борис Андреевич тогда не понял. Добрый человек с заиндевевшей винтовкой за плечами сказал барышне, принимавшей приведенного им индивидуума:
- Вот привел одного такого! –
Так и не пояснив какого «такого» он привел на биржу, вооруженный товарищ, дружески распрощавшись с писателем и барышней, отбыл к местам своего обычного пребывания. Писатель же остался, и даже не особенно тревожился. Ну, биржа, и что? Со свойственной творческим натурам самоуверенностью, Борис Андреевич надеялся уладить формальности и вернуться к своим делам, ибо никак не мог вообразить - к кому такому делу можно приставить писателя в Коломне, зимою 1920-го года от Рождества Христова?!
Барышня-регистратор доброжелательно опросила его, тщательно записала сообщенные им сведения в анкету биржи, а потом живенько стала чего-то писать на четвертушке оберточной бумаги. Шлёпнула по этой бумажке каким-то штампом. Расписалась где-то внизу и туда же хлопнула печатью, словно гвоздь вогнала. После чего, мило улыбаясь, протянула готовый «докУмент» Пильняку, который, приняв его, с некоторой опаской прочёл, что там было написано. Это было направление на работу. Имя, отчество, год рождения, образование, социальное происхождение, были указаны верно. В графе «профессия» – значилось «писатель». Всё как он говорил! А далее писано было такое, чего Борис Андреевич Пильняк никак ожидать не мог – писатель, гражданин Б.А. Пильняк, направлялся биржей труда на работу в редакцию газеты «Голос Коммуниста»!
Тут, признаться, Борис Андреевич и оторопел. Однако, уже приученный к сюрпризам, которыми был так богат этот день, спорить он не стал. Тем более, что спорить с барышней, регистратором биржи труда, было не о чем. Ей его привели, она его оформила. Что с неё взять?! Опять же скандалить, имея в перспективе чистку общественных нужников, как-то особенно и не хотелось. Разумнее было попробовать доказать в самой редакции газеты, что он в сотрудники совершенно не годится. Может, там поймут?! И прямо с биржи он пошел в редакцию. Благо, идти было недалеко.
***
Базировалась редакция «Голоса коммуниста» на Астраханской улице при типографии, до революции принадлежавшей Арнольду Борисовичу Тембурскому. Типография располагала американским механическим печатным станком, одним механическим и двумя ручными литографическими станками, корректурным столом и восемью переплетными машинами. Станки приводились в движение нефтяным двигателем в 8 лошадиных сил. Можно сказать, что по тем временам газета располагала «мощной полиграфической базой».
Шел, значит, себе писатель по Спасской улице, направляясь к перекрестку с Астраханской. Скрипел снегом на протоптанных в сугробах тропинках. Смотрел он в недоумении на небо, словно ища оттуда особых знаков, как ему быть, что ждет его, но ничего такого в небесах не просияло. Пребывая в столь рассеянном состоянии духа и разума, не отвечая на приветствия знакомых, дошел Борис Андреевич до нужных дверей с табличкой, извещавшей, что именно за ними находится редакция газеты «Голос коммуниста». По крутой лестнице поднялся во второй этаж. Показал кому-то направление биржи. Его направили к «самому», в кабинет редактора. Там его уже поджидал человек, разыгравший всю ту партию, первый ход в которой был сделан посланцем с винтовкой.
Принял Бориса Андреевича редактор «Голоса коммуниста» Михаил Егорович Урываев, совмещавший казавшиеся несовместимыми должности директора коломенского машиностроительного завода и редактора городской газеты. Но, тогда было такое время, что удивляться подобным совмещениям не приходилось.
В одной из своих повестей Борис Пильняк называл Михаила Егоровича человеком «замечательным», и такая оценка личности Урываева совершенно верна. Если угодно, это был один из таких вот «советских Ломоносовых». Сами посудите! Сын крестьянина из села Луховицы Зарайского уезда Рязанской губернии, Михаил Урываев был человеком малообразованным, но сообразительным. Окончил он только начальную школу и до 25 лет жил дома, занимаясь сельским хозяйством. Потом, подобно многим другим, соблазнившись заработком, подался Михайла Егорович «на отхожий промысел», как тогда говорили. С 1912 года Урываев работал на Люберецко-Арзамасской ветке железной дороги - был ломовым извозчиком, доставляя камень, лес и дрова для заказчиков. Потом нашел место поближе к дому – после начала войны в 1914 году поступил он на Коломзавод тоже возчиком, а позже перешел в хозяйственный цех.
Рабочих с заводов, выполнявших оборонные заказы, в армию не брали. Их считали «ратниками первого разряда, призванными, но оставленными в тылу». Поэтому Урываев избежал призыва в армию и на фронт не попал. В 1916 году Михаил Егорович стал десятником в хозяйственном цеху, и в его распоряжении было особое помещение - будка, стоявшая на заводском дворе. К тому времени Урываев был уже известен на заводе «как человек рассудительный», и по этой важной причине, «головастого» десятника после февральской революции выбрали в заводской совет старост. В то время он стал членом РСДРП.
В июле 1917 года Урываева выбрали председателем заводского комитета социал-демократической партии, а осенью в Совет рабочих депутатов. Он принял активное участие в установлении Советской власти, и по собственным его словам: « был так занят, что после 25 октября впервые разулся только на десятый день, да и то, только потому, что у сапог отвалились подметки».
Осенью 1917 года Урываев стал председателем заводской контрольной комиссии, погрузившись в непростые дела администрирования, учась этой премудрости «по ходу дела». В тоже самое время и общественно-политическую работу он не оставлял. Тогда многое было ново, непривычно, требовалось все «объяснять на пальцах» да не по одному разу, чтобы дошло, поэтому Урываеву приходились практически каждый день держать речь перед рабочими. В феврале 1918 года Михаил Егорович стал комиссаром завода.
Много, много ему пришлось сделать, придумать, начать заново или возродить, чтобы спасти завод, накормить рабочих, наладить дело в новых условиях. Был у него один верный принцип - всегда опираться на специалистов в своем деле, и только направлять их умения в нужное русло. Он умел располагать к себе людей, делать их единомышленниками.
***
В горячке многих дел Урываев большое значение предавал возможностям влияния на сознание масс. В распоряжении местной власти находился орган печати, но творческий коллектив редакции был укомплектован слабо, а потому, не удовлетворившись потугами местных «акул пера», оставаясь «красным директором» завода, Урываев взял дело управления газетой в свои руки. Объявив себя редактором «Голоса Коммуниста», он, будучи реалистом-прагматиком, на счет своих творческих способностей особо не обольщался. Сообразив, что ему нужен помощник, способный связно излагать свои мысли в письменной форме, Михаил Егорович, перебрав всех имевшихся в городе «подходящих», свой выбор остановил на Пильняке. Чтобы залучить его в редакцию, хитрый комиссар устроил на литератора настоящую охоту!
Товарищ редактор знал, что у Пильняка есть «вольная» от Луначарского, но лучше разбираясь в реалиях текущей жизни, Урываев выжидал наступления нового года. Видимо, за Пильняком присматривали. Во всяком случае, редактор точно знал, что в январе в Москву он не ездил, и удостоверения не продлевал. Направив к Борису Андреевичу нарочного для «проверки документов», он играл наверняка! Пойманного с просроченным документом писателя проще простого было поставить на учет коломенской биржи труда, откуда его можно было направить на работу в редакцию. Отказавшийся пойти работать по направлению биржи рисковал попасть в разряд «дезертиров трудового фронта», а это… Ну, вы, любезный читатель, уже в курсе дела.
Всё вышло, как задумывалось! Писатель попался, был доставлен на биржу, откуда направлен в редакцию. Едва он явился в кабинет редактора и подал ему направление с биржи труда, Михаил Егорович прямо так и сказал:
- А это я тебя подкараулил, чтобы на дело поставить, чтобы ты за Луначарского не прятался и не бездельничал.
– Михаил Егорович! – заканючил, было, писатель голосом, просящим сочувствия: – Ну, какой я, ей Богу, газетчик? Ты сам-то посуди?! Я лирик. Рассказы пишу. Интеллигент. Опять же беспартийный… Отпустил бы ты, Михаил Егорович, меня к Анатолию Васильевичу, я свое рассказами отработаю.
На это Михаил Егорович, погасив улыбочку, с которой до того разглядывал свою «добычу», стал серьезен, и сказал доверительно, но строго:
– Ты дурака не валяй, рассказам твоим я не помешаю. А работать ты у меня будешь за спеца. Я сам тебе буду темы давать, идеи, материалы, – а ты валяй, приводи в порядок, чтобы было грамотно, фельетоны пиши, передовицы, обрабатывай местные корреспонденции. Темы и идеи я сам буду тебе давать.
– Я подписывать своим именем такие вещи не могу, вдвоем, что ли, подписывать будем?
– А ты и не подписывай. Ты подписывай свои рассказы в Москве, а здесь фамилия роли не играет, хоть каждый день новую подпись ставь. А материалы – на вот, получай, чтобы времени не тратить. Садись в соседней комнате и жарь до четырех часов. На вот, исправь мою передовицу для пробы.
***
Выправленная передовица была одобрена. Кроме того, в первый же день писатель сделал ещё фельетон и исправил с десяток деревенских корреспонденций. Так у них дело и пошло-поехало! Газета выходила два раза в неделю. Через месяц с начала работы писателя половина газеты заполнялась им. Оформлял и корректировал тексты тоже он. Ему даже нравилось! Он увлекся. Работать в редакции было весело – газетное дело живое. Газетчик всегда в гуще событий. В редакции торчать было необязательно. Он выезжал в командировки по уезду. Много чего видел, примечал, откладывал в памяти, чтобы использовать в дальнейшем.
Дома Пильняк в это время писал повесть, и когда она была готова, он отправил её в Москву, адресовав в редакцию «Временника» Наркомпроса за подписью «Б. Пильняк». В газете имени писателя не появилось ни разу. Для «Голоса коммуниста» он работал анонимно, но труды его получили высокую оценку. Под председательством директора РОСТа – российского телеграфного агентства – П.М. Керженцева, был проведен конкурс провинциальных газет. Редакция коломенского «Голоса Коммуниста» получила первый приз. В поздравительном письме, присланном директором РОСТа в Коломну, отмечались: «подбор, распределение и подача материала», «своевременная передовая», «фельетон», «ответы читателю», «оформление». Таким образом, награждению подлежало то, что делал в редакции Борис Пильняк, не оглашая своего имени.
И в те же дни появилась статья того же Платона Михайловича Керженцева, который камня на камне не оставил от опубликованной в «Времяннике» Наркомпросса повести, подписанной полным именем писателя. Такой вот творческий парадокс. Но удивляться не приходится – справедливости ради скажем, что Борис Пильняк в ту пору только формировался как писатель. Осечки и неудачи на этой стадии неизбежны, а самая суровая критика полезна, ибо закаляет волю настоящего автора. Тем же, у кого любви к себе больше чем к делу, не стоит браться за литературный труд.
***
Писатель поработал в газете целую эпоху – больше года! За это время сменилась экономическая формация в государстве рабочих и крестьян. В редакцию «Голоса коммуниста» Пильняк пришел при военном коммунизме, а заканчивал работать уже при НЭПе, когда газета стала называться «Голос труженика».
Сотрудничество писателя и комиссара пошло на пользу обоим, и оставило заметный след в истории коломенских СМИ. Мы обязательно вернемся к этой теме, давая возможность через публикацию материалов газет той поры взглянуть на историю Коломны своими глазами, так сказать «а ля натюрель», но это будет несколько позже.
Пока же позвольте всех поздравить с Новым годом и пожелать каждому более удачных январей, чем случались у писателя Бориса Пильняка во время его жительства в Коломне – ведь известное дело, как год начнется, так он потом и покатится дальше. С праздником, дорогие читатели! Всех благ!!