Глава 42. Вавилонские зодчие и тени предателей
Дорога скорби и серая пыль
Зной за пределами Самарры не просто обжигал. Он ложился на плечи неподъёмным грузом, словно пропитанная потом тяжёлая кольчуга. Отряд сотника Турхана продвигался к югу, оставляя за собой шлейф удушливой пыли.
Мельчайшие серые песчинки забивались в складки одежд, скрипели на зубах и превращали лица всадников в неподвижные маски, высеченные из подсохшей глины.
Ариб сидела в закрытом паланкине, но даже плотные занавеси из индийского шёлка не спасали от зноя. Воздух внутри застыл, густо перемешавшись с ароматом разогретого ладана и старой кожи носилок.
Она прижимала к груди любимый уд, ощущая его деревянный корпус как единственную опору в гибнущем мире. Её пальцы, привыкшие дарить нежность струнам, застыли, уподобившись натянутой тетиве лука.
— Госпожа, выпейте воды, — Масрур, ехавший верхом рядом с носилками, осторожно приоткрыл занавесь.
Его лицо, обычно напоминающее гладкий речной камень, сейчас изрезали глубокие морщины тревоги.
— Турхан спешит. Он готов загнать коней, лишь бы оказаться в Басре до того, как луна сменит лик.
Ариб приняла серебряную чашу. Вода в ней была тёплой и отдавала овчиной, но женщина заставила себя сделать глоток, чтобы смочить пересохшее горло.
— Он бежит не в Басру, Масрур, — тихо отозвалась она, глядя на широкую спину сотника, маячившую впереди. — Турхан спасается от собственного стыда. Повелитель правоверных дал ему приказ, от которого веет изменой. Наш сотник хочет исполнить его быстрее, чтобы не успеть осознать: его превратили в палача.
Турхан не оборачивался. Рослый, молчаливый тюрок был идеальным клинком Халифа, прямым и холодным. Однако Ариб замечала, как он судорожно сжимает поводья, едва ветер доносил до него обрывки её тихой мелодии.
Музыка действовала на него губительнее яда. Она воскрешала в памяти ту страшную ночь на площади, когда голос этой женщины удержал безумную толпу от резни.
— Скажи мне, сотник! — вдруг громко позвала Ариб, резко отодвинув шёлковую ткань. — Халиф Мутасим приказал тебе привезти мальчика. А что он велел делать, если Басра откажется его отдавать? Если ювелир Исхак поймёт, что в Самарре для наследника Мамуна приготовлена не колыбель, а плаха?
Турхан резко осадил коня. Он развернулся, и его глаза, жёлтые и холодные, как у степного волка, встретились со взглядом певицы.
— Мой приказ доставить ребёнка, госпожа, — голос воителя прозвучал сухо, словно треск ломающейся ветви под сапогом. — Я лишь рука Халифа. Я не спорю с Всевышним и не толкую указы господина. Если Басра закроет ворота, я выбью их. Если старик обнажит кинжал, я отсеку ему руку.
— Ты поднимешь меч на того, кто хранит память твоего прежнего господина, великого Мамуна? — Ариб горько усмехнулась, не отводя глаз. — Смотри, Турхан. Кровь на твоей стали может оказаться слишком густой. Её не отмоют ни воды Тигра, ни слёзы всей Самарры.
Сотник промолчал. Он лишь сильнее вонзил шпоры в бока коня, и отряд прибавил ход. Ариб закрыла глаза, чувствуя, как за каждым барханом, за каждым изгибом дороги за ними следят.
Это были не люди Мутасима. Тени военачальника Итаха скользили по пустыне, выжидая мгновения, когда два льва вцепятся друг другу в глотки, чтобы забрать общую добычу.
Сердце из обожжённого кирпича
В Самарре, пока Ариб увозили на юг, жизнь кипела иным, созидательным безумием. Город рос, словно жадный зверь, пожирая тысячи обожжённых кирпичей, тонны извести и жизни сотен невольников.
Синан, молодой зодчий, стоял на самой вершине возводящегося минарета Великой мечети. Его лицо покрывала белая известковая пыль, а пальцы, испачканные в растворе, нежно поглаживали шероховатую кладку.
Для него эти стены не были просто камнем, они были застывшей музыкой, геометрией самой веры.
— Ты снова здесь, мастер? — раздался за его спиной голос, сладкий, как перезрелый инжир, но с ледяным послевкусием.
Синан обернулся. По шатким лесам, совершенно не страшась головокружительной высоты, к нему поднялась Шуджа. Мать наследника Халифа выглядела ослепительно даже здесь, среди строительного мусора.
Её платье из тяжёлой парчи переливалось на солнце, а золотые браслеты на запястьях звенели при каждом движении, напоминая шёпот змеи.
— Госпожа, здесь опасно, — Синан низко поклонился, не успев вытереть рук.
— Одно неверное движение, и пески примут вас в объятия навсегда.
Шуджа подошла к самому краю пропасти. Она посмотрела вниз, где крошечными точками копошились тысячи людей, возводя стены дворца Джаусак.
— Опасность это воздух, которым я дышу с первого дня в Халифате, Синан. Скажи мне, ты ведь строишь не просто мечеть? Ты создаёшь символ величия моего сына. Я хочу, чтобы этот минарет вознёсся выше всего, что видел мир. Чтобы человек, поднявшись сюда, чувствовал себя равным Богу.
Синан посмотрел на неё со смесью восторга и тайного страха.
— Я строю то, что повелел Халиф, госпожа. Но кирпич, материя капризная. Если мы заберёмся слишком высоко, не укрепив основание, здание рухнет под собственной тяжестью.
— Как и империя, — отрезала Шуджа. Её глаза сузились, превратившись в две тёмные щели.
— Ты умнее, чем хочешь казаться, зодчий. Поэтому я пришла к тебе. Визирь ибн аль-Зайят возомнил себя архитектором судеб. Он отправил Ариб в Басру, надеясь, что она сгинет вместе со своим «львёнком». Но он забыл, что город строишь ты.
Она сделала шаг вперёд. Аромат её духов, тяжёлая смесь мускуса и амбры, мгновенно перебил запах извести.
— Мне нужно, чтобы ты предусмотрел в новом дворце тайные ходы, о которых не будет знать даже Повелитель правоверных. Один из моих покоев к реке. Другой в сокровищницу. Самарра должна иметь второе дно, Синан. Иначе мы в ней просто задохнёмся.
— Халиф Мутасим не простит такой вольности, — прошептал зодчий, окончательно одурманенный её близостью.
— Мутасим занят войной с призраками, — Шуджа положила тонкую ладонь на его испачканное плечо. — А я строю будущее. Сделай это, и ты станешь не просто главным строителем. Ты станешь негласным хозяином этого города. Ведь тот, кто знает тайные тропы дворца, правит тем, кто восседает на троне.
Синан смотрел на её губы и понимал, что подписывает договор с самой дьяволицей. Но искушение оставить свой след в истории, зашифрованный в вечном камне, оказалось сильнее страха смерти.
Паутина «Масленщика»
В это же время в тенистом кабинете дворца визирь Мухаммад ибн аль-Зайят, которого за глаза называли «Масленщиком» за его прошлое торговца и скользкий нрав, принимал тайного гостя. Перед ним стоял невзрачный человек в одежде простого погонщика верблюдов.
Визирь неторопливо очищал гранат, аккуратно складывая рубиновые зёрна на серебряное блюдо.
— Значит, Итах уже в пути? — не поднимая глаз, спросил он.
— Да, господин. Его воины заняли броды выше по течению. Они ждут, когда отряд Турхана войдёт в пригороды Басры. Итах уверен, что Ариб везёт ребёнка именно к нему.
Визирь усмехнулся, отправив зерно в рот. Гурман и палач в одном лице, он наслаждался вкусом момента.
— Глупый, честный Итах. Он всё ещё мыслит категориями чести и крови. Он не понимает, что Турхан лишь кость, которую я бросил ему, чтобы отвлечь. Пусть они сцепятся. Пусть Басра вспыхнет. Халифу нужно потрясение, чтобы он окончательно позволил мне стереть род Мамуна из летописей.
— А кайна Ариб? — осторожно спросил доносчик. — Повелитель правоверных дорожит ею.
Ибн аль-Зайят поднял тяжёлый взгляд, и гость невольно отшатнулся. В этом взоре не осталось ничего человеческого — только сухой расчёт.
— Ариб — это прекрасная песня, которая слишком затянулась. Она стала звучать чересчур громко. Пора перевернуть страницу. Если она погибнет от рук мятежников, Мутасим будет безутешен, но его горе станет тем топливом, на котором я построю новую инквизицию. Нам нужны мученики, мой друг. Живые легенды мешают управлять. Мертвые помогают.
Визирь протянул человеку тяжёлый кошель с золотом.
— Передай людям в Басре: когда в мастерской ювелира заполыхает пожар, никто не должен выйти оттуда живым. Ни старик, ни мальчик, ни певица. Огонь должен быть чистым.
Басра — затишье перед бурей
В Басре, в полумраке мастерской Исхака ибн Сулеймана, воздух стал плотным, как остывающий воск. Зейн сидел у окна, вглядываясь в пустеющие переулки. Портовый гул, обычно весёлый и бесшабашный, сменился зловещим затишьем. Город затаился, почуяв в горячем ветре запах большой крови.
Старый ювелир стоял у горна. Сегодня мастер не плавил золото и не чеканил изящные серьги. Его руки, покрытые сеткой ожогов, бережно укутывали глиняные сосуды паклей, пропитанной нафтой. Этот «чёрный жемчуг» пустыни должен был стать последней, огненной преградой на пути врагов.
— Учитель... — Зейн подошёл и робко коснулся грубого, испачканного в саже рукава. — Почему вы медлите? Разве мы не пойдём к пристани прямо сейчас?
В глазах мальчика дрожала хрупкая детская надежда.
— Скоро приедет мама. Я всем сердцем чую... Она заберёт нас, и мы все вместе — вы, я и она — сядем на ту большую лодку с косым парусом. Мы уплывём в Оман! Вы сами обещали: там море лазурное, как самый чистый сапфир. Там нет этих грозных всадников, там только белый песок и воля. Учитель, пойдёмте скорее, пока стража не закрыла порт!
Исхак медленно обернулся. Сердце старика заныло от невыносимой боли. Как объяснить соколёнку, что «вместе» — это верная смерть для всех троих? Что Ариб везут сюда не для воссоединения, а как наживку, на которую должны клюнуть последние защитники рода Мамуна?
— Послушай меня, дитя, — старик положил тяжёлую, мозолистую ладонь на плечо мальчика. — Внимательно послушай. Эти сосуды с огнём не вспыхнут сами. Если я уйду сейчас, некому будет зажечь маяк, который собьёт охотников со следа. Те, кто скачут за твоей матерью — не гости. Это волки, почуявшие кровь.
— Но мама... она ведь защитит нас! — воскликнул Зейн, и в его голосе прорезались слёзы.
— Её защита сейчас — в твоём побеге, — голос Исхака стал суровым, как удары молота по наковальне. — Она ведёт их сюда, в этот тупик, чтобы они увидели лишь пепел. Если мы побежим втроём — нас переловят в два счёта. Мы слишком медленные, Зейн. А ты должен лететь.
Старик присел перед мальчиком, заглядывая ему в самую душу.
— Капитан Абу Лейс уже развернул паруса на «Звезде Омана». Он ждёт только тебя. Моя доля — остаться камнем, который закроет этот проход и обрушит своды на головы преследователей. Я — старый, иссохший корень, своё я уже отжил. А ты — живой росток. Ростки не должны гнить в земле вместе со старыми кореньями. Ты — её продолжение. Ты — её главная песня.
Зейн шмыгнул носом. Мальчик начал осознавать страшную правду: уютный мир мастерской рушится навсегда.
— Получается... вы не поедете? Мы больше никогда не увидимся?
— Моё море теперь здесь, в этом огненном горне, — Исхак грустно улыбнулся, и эта улыбка была светлее солнца. — Бери футляр. В нём — печатка твоего отца. Береги её больше, чем собственную жизнь. И помни: пока ты дышишь — жива и она. Беги, Зейн! Через подвал, по крысиным тропам, к самой кромке воды! Не оборачивайся, что бы ни услышал за спиной.
В ту же секунду со стороны главных городских ворот донёсся протяжный, надрывный звук рога. Отряд Турхана входил в Басру. Пыль от копыт их коней уже висела над кварталом ювелиров.
Зейн в последний раз взглянул на учителя, судорожно прижал к груди кожаный футляр и нырнул в спасительную темноту подпола.
Исхак остался один. Он медленно поднял факел. Огонь весело заплясал на кончике просмолённой палки, отражаясь в тысячах золотых искр на стенах мастерской. Лавка должна была превратиться в погребальный костёр в тот самый миг, когда первый гвардеец Халифа переступит порог.
А за окном, со стороны пустыни, уже поднимался грозный столб пыли. Отряд Турхана приближался.
И где-то в этом мареве, задыхаясь от жара и предчувствия беды, Ариб аль-Мамунийя судорожно перебирала струны своего уда, готовясь к самому главному и, возможно, последнему выступлению в своей жизни.
😊Спасибо вам за интерес к нашей истории.
Отдельная благодарность за ценные комментарии и поддержку — они вдохновляют двигаться дальше.