Как-то я спросил у Евгения Писарева:
А эта эпопея заокеанская с так называемым харассментом? Вот дело Вайнштейна, весь этот нескончаемый сериал?
Цитирую ответ режиссёра/худрука:
— Вера Валентиновна Алентова, наша ведущая актриса, которая уже больше 50 лет работает в Театре Пушкина и верна своему театру, иронизирует: «Странно у меня сложилась жизнь. Ты, Женя, мой восьмой художественный руководитель, и ни одного «Вайнштейна» не было. Ни одного». Менялись художественные руководители, раньше это вообще были просто боги. Ну, в советские времена все были Герои социалистического труда... «И ни одного! Вот не о чем рассказать буквально. Только о работе».
Они существовали в иной профессиональной и социальной «матрице», где понятия «харрасмент», «токсичность» или «абьюз» не были частью публичного словаря, а сама цена успеха и признания оценивалась иначе.
1. Эпоха иерархии и «кухонного» договора. Это было время жёсткой иерархии и культа Мастера (Режиссёра). Жена-актриса часто воспринималась не как независимый профессионал, а как часть творческого «клана» или «семьи», которую возглавлял муж. Конфликты, давление, эмоциональные манипуляции считались неотъемлемой частью «творческого процесса» и «бурной семейной жизни гениев». Это выносилось за скобки публичного обсуждения как нечто сугубо личное, почти бытовое.
2. Слияние идентичностей: «Мы — Меньшовы». Успех был общим достоянием пары. Личная жертва, компромисс или страдание воспринимались как неизбежная плата за принадлежность к великому делу и великому мужу. Критиковать мужа-режиссёра публично означало подрывать фундамент собственного статуса, который был с ним неразрывно связан. Это был своеобразный «пакт молчания» во имя общего наследия.
3. Отсутствие языка и публичной платформы. В их эпохе просто не существовало понятийного аппарата для описания психологического насилия, газлайтинга или сексуальных домогательств на работе (особенно со стороны супруга). Не было слова «харрасмент». То, что сегодня чётко идентифицируется как неподобающее поведение, тогда могло описываться как «тяжёлый характер», «творческие муки», «ревность» или «супружеские размолвки». Не было и публичной площадки (соцсетей, независимых СМИ, феминистских сообществ), где такая история могла бы быть рассказана и получить поддержку, а не осмеяние или осуждение («чего ждала, выходя за гения?»).
4. Культ жертвенности и «преодоления». В биографиях таких женщин (включая Алентову) стрессовые ситуации — бедность, разлад, тяжёлая работа — всегда подавались как часть героического нарратива «преодоления», который в итоге привёл к триумфу. Обсуждение тёмных сторон этого пути выглядело бы как жалоба, разрушающая красивую легенду о «преодолевших всё ради искусства и любви». Их сила измерялась именно тем, что они «вынесли», а не тем, что осудили.
5. Генерационный контракт: «Мы выживали». Для поколения, пережившего войну, послевоенную разруху и тоталитаризм, шкала страданий была иной. Бытовые и психологические сложности в браке с талантливым, но сложным человеком могли казаться меньшим злом на фоне общего фона эпохи. Приоритетом было физическое выживание, профессиональная реализация и создание семьи, а не поиск идеальных, равноправных отношений.
Они не говорили о харрасменте не потому, что его не было. А потому, что он был растворён в самой ткани их реальности — в культе гения, в иерархии брака, в отсутствии языка для описания насилия и в общественном договоре, согласно которому личная цена успеха не подлежала публичному подсчёту.
Их молчание — не оправдание, а историческая и культурная данность, трагический парадокс, при котором публичный триумф часто оплачивался приватной тиранией, о которой по правилам той игры говорить было нельзя. Современный дискурс даёт нам инструменты это анализировать, но было бы ошибкой судить тех людей по меркам нашего времени.