Я шла домой по заледеневшему тротуару и считала шаги, как будто от этого зависело, не разревусь ли я прямо на улице. Сугробы серели, снег под ногами скрипел тонко, противно, где‑то во дворе завывал старый пес. В нос бил запах горелой капусты из соседнего подъезда, и от этого становилось ещё тоскливее: чужой ужин, чужое тепло, а у меня впереди только раковина, полная посуды, и муж с вечно недовольным лицом.
После смены всё тело гудело, плечи ломило, пальцы в перчатках ныли так, будто я таскала не пакеты, а камни. Я толкнула тяжёлую дверь подъезда, поднялась по ступенькам, цепляясь взглядом за облупленные цифры этажей, и поймала себя на мысли, что поднимаюсь будто не домой, а на эшафот.
Замок щёлкнул, я вошла, потянуло теплом и запахом мандариновой кожуры вперемежку с подгоревшим луком. В коридоре вполголоса бубнил телевизор, где‑то хохотали, музыка рубила по нервам. На коврике груда мужских ботинок – Егор дома. Дети, слава богу, уже спали, их комнаты темнели приоткрытыми дверями.
Егор сидел на диване в зале, развалившись, ноги на столик. Телевизор мелькал цветными огнями, а он уткнулся в телефон. Даже голову не поднял, когда я тихо разулась, повесила пальто, проскользнула на кухню, чтобы хотя бы глоток чая сделать.
– Лена, иди сюда, – донеслось из зала. Не «пожалуйста», не «когда освободишься» – именно так, как зовут прислугу.
Я поставила кружку, вытерла руки о полотенце и зашла. Он щёлкнул пультом, убавляя звук, и только тогда на меня посмотрел.
– Так, слушай, – начал он, не поздоровавшись. – Надо нормально Новый год встретить. Как у людей.
У меня внутри что‑то дернулось. «Как у людей» у Егора всегда означало «как ему хочется и за мой счёт».
– Мама приедет, – он стал загибать пальцы, – сестра с ребятами, дядя Витя с тёткой. Это же праздник. Стол, чтобы ломился. Подарки всем. Ты у нас на зарплате, денежки есть. Организуешь.
Я, как заведённая, спросила:
– Сколько человек‑то получится?
– Ты что, считать не умеешь? – усмехнулся он. – Я ж говорю: мама, сестра, двое её, дядя, тётя, мы и наши двое. В общем, полный дом. Сделай красиво.
Слово «сделай» повисло в воздухе, как приказ. Ни тени сомнения, ни намёка на то, что это мои силы, мои выходные, мои нервные клетки.
– Егор, – я осторожно присела на край кресла, чувствуя, как стягивает виски, – давай хотя бы расходы поделим? Ты тоже работаешь. Я тяну наши выплаты за квартиру, кружки детям, садик, секцию. Может, в этот раз поскромнее?
Он повернулся, будто я сказала что‑то обидное.
– Лена, – голос стал ледяным, – не начинай. Мои деньги – это мои деньги, я их откладываю. На всякий случай. А ты чем занята? Ходишь на работу, получаешь – вот и трать. Это общая семья. Моя родня – тоже твоя. Так что, давай, не позорь меня. Я всем сказал, что у нас праздник будет как у людей.
В груди поднялась тяжёлая волна. Сколько раз я это слышала: «мои деньги – мои, твои – общие». Сколько раз его мать говорила: «Леночка, ты же жена, ты должна». Должна приготовить, должна накрыть, должна улыбаться, когда тебя в открытую используют.
– Я просто… – я попыталась подобрать слова, – устала очень. Может, хотя бы поменьше гостей? Или кто‑то что‑то привезёт? Мама твоя может салат сделать, сестра – десерт…
Он не дал мне договорить. Резко поставил пульт на стол, посмотрел так, что мне захотелось спрятаться.
– Я сказал – сделай. – Он чеканил каждое слово. – Мне не нужны твои «может». Мне нужен нормальный праздник. Не нравится – дверь там.
Он кивнул в сторону прихожей. Совершенно спокойно. Как будто говорит о погоде.
В этот момент в ушах зазвенело, картинка чуть поплыла. Я увидела эту самую дверь, с поцарапанной ручкой, с моим старым шарфом на крючке. Сколько раз за эти годы я стояла перед ней, сдерживая слёзы, но всё равно возвращалась на кухню, к сковородкам, к молчаливым ужинам под его тяжёлые вздохи.
«Дверь там».
Я вдруг очень ясно представила, как беру детей за руки, открываю эту дверь и выхожу. И мир не рушится. Дом не падает мне на голову. Никто не умирает от того, что я не накрыла на стол для всей его родни.
Вместо привычного комка в горле пришла странная тишина. Словно внутри щёлкнуло что‑то, сломалась старая, ржавая пружина.
– Поняла, – сказала я неожиданно ровным голосом. – Сделаю.
Он довольно хмыкнул, снова потянулся к телефону, разговор был закончен. А для меня только начинался.
Следующие дни превратились в театр. Снаружи – примерная жена, заботливая хозяйка. Внутри – совсем другая Лена, которую я раньше себе даже представить не позволяла.
Я сидела вечером на кухне, писала на листке список блюд, пока телефон вибрировал от сообщений свекрови. «Леночка, сделай мой любимый салат», «а Витя без заливной рыбы не может», «деткам нужно что‑нибудь сладенькое», «купите фрукты, орешки, как в прошлом году, все так хвалили». Я ставила галочки, отвечала: «Да, конечно», хотя внутри каждое «надо» царапало, как песком по стеклу.
На работе, в перерыве, я набралась смелости и позвонила Оле, своей старой подруге. Мы не виделись давно, но я знала: если кто и разберётся, как мне выбраться из этого болота, то она.
Через два дня мы сидели с ней в небольшом заведении у окна. На столе дымился чай, пахло корицей и мёдом, вокруг гремели ложки, кто‑то смеялся. А я держала в руках папку с документами, которые принесла по её просьбе: свидетельство о браке, свидетельства о рождении детей, бумаги на квартиру, справки с работы.
Оля листала их внимательными, деловыми движениями, а я смотрела на людей за соседними столиками и думала, знают ли они, каково это – бояться собственного дома.
– Слушай, Лена, – наконец сказала она, – у тебя положение не такое уж безнадёжное. Квартира оформлена на вас обоих, дети с тобой останутся, это ясно. Твоей зарплаты хватит, если поживёшь первое время попроще. Я помогу составить заявление. Главное – не отступай.
Я молча кивала. В голове гудело: «Главное – не отступай». Будто пароль.
Вечером, когда дети уснули, я полезла в нашу кладовку. Там пахло пылью, нафталином и старой бумагой. На верхней полке сиротливо приткнулся огромный, потёртый чемодан, которым мы пользуемся от силы раз в несколько лет. Я стянула его вниз, протёрла ладонью обтрепанный угол и вдруг поймала себя на странной мысли: чемодан как приглашение. Но не мне бежать, а ему – уходить.
Я закрыла глаз, представила: Новый год, куранты, все ждут подарков, а я подаю Егору блестящий пустой чемодан и кладу сверху папку с бумагами. «Ты хотел праздник как у людей? Пожалуйста».
На следующий день после работы я зашла в магазин дорожных сумок. Долго ходила между полок, гладила жёсткие крышки, слушала шорох молний. В глаза вдруг бросился один – глубокого синего цвета, с гладкой поверхностью, словно лакированной, и крепкими колёсиками. Дорогой, нелепо нарядный для нашего скромного быта.
Я купила его, не торгуясь. Когда продавщица спросила, «в дорогу ли собираюсь», я только пожала плечами. В дорогу, да. Только не свою.
Дома я спрятала чемодан в той же кладовке, завернула в старую простыню, чтобы никто не заметил раньше времени. В папку аккуратно сложила всё, что подготовила с Олей: черновик заявления, расчёт долей, список необходимых шагов. К вечеру позвонила двоюродной сестре в соседнем районе – она давно предлагала: «Если что, приезжай с детьми, у меня в двухкомнатной всегда найдётся угол». Я всегда отмахивалась, а тут спросила уже всерьёз.
– Ленка, конечно, приезжай, – Саша даже не удивилась. – Разберёмся, притеснимся. Главное – ты решайся.
Я повесила трубку, прислонилась к стене и медленно сползла на пол. Пол холодил спину, в животе было пусто, но не страшно. Скорее, непривычно спокойно.
Перед сном я достала чистый лист и аккуратно вывела фразу, которую должна буду сказать в новогоднюю ночь. Переписывала раз за разом, пока буквы не стали твёрдыми, уверенными: «Егор, мой подарок тебе – свобода. Чемодан у двери, дверь – там». Я сложила лист вчетверо и спрятала в карман халата, как талисман.
Дни до праздника тянулись, как резина. Я бегала по магазинам, тащила тяжёлые пакеты: мандарины, продукты, сладости для детей его сестры, красивую коробку для его матери, набор для бритья для дяди. Расходились мои, только мои деньги. Егор по телефону громко рассказывал родне, как «Ленка всё организует», шутил, не забывая при этом ворчать дома о том, что я «слишком много трачу».
Каждый его самодовольный комментарий только подкидывал в мою внутреннюю печь свежие дрова. Я чувствовала, как внутри вырастает не озлобление, а твёрдое, тяжёлое решение.
Накануне праздника квартира сияла. На подоконнике лежали мандарины, ёлка переливалась огоньками, на кухне остывали блюда, в воздухе смешались запахи запечённого мяса, майонеза, хвои и детского шампуня. Дети носились вокруг, споря, кто будет загадывать желание первым.
В зале, у дальней стены, я поставила синий чемодан, обмотала его золотистой лентой, прилепила сверху смешную открытку с нарисованным снеговиком. Никто не обратил внимания: все думали о салатах и праздничной речи ведущего по телевизору.
Перед тем как переодеться, я встала перед зеркалом в ванной. Лампочка над раковиной мерцала, отражение казалось чуть чужим: усталые глаза, тонкая шея, на которой будто висел камень из прожитых лет. Я натянула на лицо знакомую «праздничную» улыбку, посмотрела – получилось правдоподобно. Потом тихо, почти шепотом, проговорила в зеркалу ту самую фразу. Ещё раз. И ещё.
В комнате смеялись, гремела посуда, свекровь по телефону наставляла: «Леночка, не забудь подогреть». Часы уверенно приближались к полуночи. Никто в этой уютной с виду квартире даже не догадывался, какой салют грянет в моей жизни, когда стрелки дойдут до заветной отметки.
К вечеру в квартире стало тесно, как в автобусе в час пик. С порога тянуло холодом с площадки и жаром из кухни. В прихожей выстроились сапоги, валялись пухлые куртки, шапки, какие‑то пакеты с мандаринами. Родня Егора приходила шумной волной: смех, громкие голоса, хлопки по плечу.
– О, Егорка, вот это размах! – дядя, раскрасневшийся от духоты, хлопнул его так, что тот качнулся. – Хозяин!
– Да ладно вам, – довольно морщился Егор. – Это всё Лена. Она у меня знает, что к чему.
Никто даже не обернулся в мою сторону. Тарелки сами себя не расставят, салаты не подадут, горячее не подогреется. Я скользила между гостями, подбирая пустые блюдца, подливая детям сок, поправляя скатерть. На мне висели кухонные полотенца, как фартуки невидимой официантки.
Запахи смешались в тяжёлое облако: майонез, жареное мясо, мандарины, ёлочная хвоя, детский шампунь от только что вымытых голов. Телевизор гудел из зала, ведущий надтреснутым голосом объявлял очередную песню. Кто‑то громко шуршал фантиками, кто‑то спорил о том, чей салат вкуснее.
Старшая невестка, Таня, мелькнула в дверях кухни, задержала на мне взгляд. В нём было то самое сжатое сочувствие, от которого только хуже – когда человек понимает, но предпочитает промолчать. Она отвела глаза, будто опомнилась, и тут же весело крикнула в зал:
– Лен, там Егор спрашивает, где его тарелка, он же глава!
Я вытерла руки, взяла чистую тарелку, подала Егору. Он сидел почти во главе стола, развалившись, как на троне. Щёки блестели, глаза блуждали – не от запрещённых напитков, нет, а от собственной важности.
– Вот, – он поднял свой бокал с янтарной жидкостью, – давайте скажу. За настоящую семью. Где все знают своё место, уважают старших и не ноют.
За столом раздался одобрительный гул. Несколько голов повернулись в мою сторону.
– И за жену, – продолжил он, – которая понимает, что женщина создана, чтобы служить. В хорошем смысле, – он подмигнул дяде, – мужу, детям, дому. А что ещё надо‑то?
Кто‑то прыснул смехом, кто‑то громко фыркнул. Свекровь, сидевшая рядом, наклонилась к соседке, не особенно-то и шепча:
– Ну, не цени́т, конечно, её. Зато в доме, по подворотням не шатается. Терпеть можно.
Слова ударили по мне, как сквозняк из распахнутого окна. Я почувствовала, как внутри что‑то холодеет, но лицо осталось прежним – вежливая улыбка, опущенные веки. Я разливала по тарелкам оливье, пододвигала корзинку с хлебом, убирала за капризными племянниками, которые роняли вилки на пол и требовали другое.
Синий чемодан в дальнем углу зала смотрелся чужеродно, как кусок зимнего неба в этой душной комнате. Никто не интересовался, что это. Подарок, и подарок. У многих на праздник в углу громоздятся коробки.
Когда по телевизору заиграла знакомая мелодия, народ заволновался. Свекровь заторопилась наливать по бокалам, дядя пытался всех построить «как положено», кто‑то уже считал секунды до боя курантов, крича поверх всех:
– Тихо, слушаем!
Я встала у стены, рядом с ёлкой. Огоньки мигали, отражаясь в шарах, на моём лице, в синей блестящей поверхности чемодана. В кармане платья шуршал сложенный лист – тот самый, с фразой, отрепетированной до каждой буквы.
– Лена! – вдруг загремел Егор. – Иди сюда!
Он поднялся, слегка пошатываясь не от жидкостей, а от самоуверенности, и хлопнул в ладони.
– Сейчас, родные, будет главное. Подарок мужику в доме. – Он расплылся в щербатой улыбке. – Жена у меня не подкачает, я её знаю.
На меня уставились десятки глаз. От детских любопытных до взрослых, уставших и насмешливых. В горле пересохло. Я сделала шаг вперёд, потом ещё один. Сердце грохотало в ушах так, что я почти не слышала бой курантов, но губы сами вспомнили:
– Раз… два… три…
Под общий шум и поздравления я подошла к чемодану, взялась за ручку. Лента мягко скользнула по пальцам.
– Егор, – мой голос прозвучал неожиданно ровно, – мой подарок тебе.
Кто‑то хохотнул:
– Ого, куда собрался, глава?
Егор вскинул брови, шагнул ближе, тронул ленту.
– Чемодан? – он даже не попытался скрыть недоумение. – Ты что, в самом деле…
– Открывай, – спокойно сказала я.
Он рванул молнию. Крышка откинулась, обнажив пустоту. Ни рубашки, ни рубля – только аккуратная подкладка. В комнате стало ощутимо тише, словно кто‑то убавил звук.
– Я не поня… – начал он, но я уже наклонилась к ёлке и достала оттуда белый конверт.
Сердце стучало где‑то в горле, ладони вспотели, но слова вдруг стали лёгкими, как будто я не первый раз это говорю, а повторяю давно выученный текст.
– А это, – я подняла конверт двумя пальцами, чтобы все видели, – то, чего тебе давно не хватало. Документы для расторжения брака.
Наступила звенящая тишина. Даже телевизор, казалось, приумолк. Дети перестали шуршать фантиками. Свекровь замерла с застывшей улыбкой. Вилка у кого‑то со звоном упала на тарелку.
– Егор, – я сделала вдох, – много лет я оплачивала ваш праздник жизни. Не семейный, нет. Праздник паразитов, которые привыкли брать и не говорить спасибо. Я любила, ждала ответного тепла, а в ответ получила обязанность. Уважение у нас вдруг стало односторонним долгом – моим. И вот… – я кивнула на чемодан, – это единственное, чего тебе не хватало, чтобы наконец уйти туда, куда так часто посылал меня словами.
Лицо Егора перекосилось.
– Ты с ума сошла? – прорычал он. – Перед людьми меня позорить решила? После всего, что я для вас делал? Неблагодарная! Предательница!
Я удивилась, насколько спокойно внутри. Как будто его крик отскакивал от невидимой стены.
– После чего? – вдруг подала голос Таня, та самая невестка, всегда молчаливая. – После того, как Лена за тебя оплачивала старый долг, про который ты всем сказал, что «сам разобрался»?
Дядя, который только что хлопал Егора по плечу, опустил глаза.
– И это тоже она внесла… – пробормотал он.
– Тихо! – Егор метнулся к нему взглядом. – Не лезь!
– А к дочери твоей, – это уже другая родственница, двоюродная сестра, подняла голову, – как ты тогда в коридоре, помнишь, при всех… Не кричи: я слышала. Лена потом неделю ребёнка успокаивала.
Слова посыпались, как горох. Кто‑то вспоминал давнюю ссору, кто‑то – незакрытый долг, который я тихо закрыла, кто‑то – мою синюю тень под глазом «от двери», о которой Егор всем рассказывал, что «сама врезалась».
Он пытался перекричать, размахивал руками, но общий шум уже был не в его пользу. Свекровь то поднималась, то садилась, бормотала что‑то про «семью не выносят на люди», но даже она сейчас не смела назвать меня по‑прежнему ласково‑умаляюще: «Леночка, потерпи».
Я больше не спорила. Не объясняла, не оправдывалась. В какой‑то момент все голоса превратились в глухой гул. Я просто развернулась, вышла в коридор и начала одеваться. Пальто уже висело приготовленным, детские куртки – тоже. Сумка с аккуратно сложенными вещами стояла в углу, где чужие сапоги заслонили её от любопытных глаз.
Дети смотрели на меня широко раскрытыми глазами.
– Мы уходим? – шёпотом спросила дочь.
– Да, – так же тихо ответила я. – Домой.
Она не стала уточнять, где теперь этот дом. Сын только молча сунул руку в мою ладонь.
Когда я открыла дверь, шум из зала ударил в спину, как волна. Кто‑то звал меня по имени, свекровь что‑то торопливо причитала, но я уже ступила на лестничную площадку. Дверь закрылась за нами глухо, отрезая запахи майонеза, хвои и дыма от хлопушек.
Чемодан остался там. Пустой. Готовый.
…Через несколько месяцев я проснулась ранним утром в своей новой, крошечной, но удивительно тихой съёмной квартире. Окно выходило на двор с облезлыми деревьями и детской площадкой. На подоконнике лежали всего несколько мандаринов – мои, купленные не «про запас для гостей», а просто потому, что захотелось.
Я училась считать только свои потребности. Понемногу откладывала, покупала детям то, что давно откладывала «на потом». Сына записала в кружок, о котором он мечтал, дочь – на рисование. Звонила маме без страха, что за спиной кто‑то перекосится от недовольства. Раз в неделю ходила к специалисту, который терпеливо помогал мне разбирать по кирпичикам годы чужих ожиданий и моей вины.
Первое платье, купленное только для себя, а не «чтобы понравиться ему», висело в шкафу как маленькая победа. Простое, тёмное, но сидело так, что я вдруг увидела в зеркале не затёртую домработницу, а женщину. Уставшую, но живую.
В один из дней нас вызвали в суд. Небольшой зал, деревянные скамейки, запах старой бумаги. Судья быстро, почти равнодушно зачитывал формулировки. Егор пришёл помятый, в какой‑то чужой рубашке, с сутулыми плечами. Он больше не казался всесильным хозяином – скорее человеком, который вдруг оказался у той самой двери, которой всю жизнь грозил другим.
Когда судья поставил печать на решении, я почувствовала не восторг даже, а лёгкость. Как если бы тяжёлый рюкзак, который я несла много лет, вдруг кто‑то тихо снял с моих плеч.
В следующую новогоднюю ночь мы с детьми встречали праздник втроём. Маленькая ёлка в углу, гирлянда, купленная на распродаже, тарелка оливье – не тазик, а одна тарелка, нам хватало. Телевизор бормотал что‑то своё, но мы не старались под него подстроиться.
За несколько минут до полуночи я подошла к окну и открыла форточку. В лицо ударил холодный воздух, донёсся далёкий треск петард, вспыхнули первые огни в небе. Где‑то там, за домами, другие люди поднимали бокалы, суетились, пытались всем угодить. Я больше не была среди них.
– Мам, загадывай желание, – дочь обняла меня за талию.
Я посмотрела на отражение в стекле: мои глаза, два детских лица по бокам. За нашими спинами – простая комната, в которой каждая вещь была выбрана мной, а не навязана чужим «надо».
Я вдруг ясно поняла: главный мой праздник – не тот, где я должна всё оплатить и всем угодить. А тот, где я сама себе хозяйка. Где мой труд не растворяется в чьём‑то самодовольстве, а становится основой нашей маленькой, но честной жизни.
Где‑то далеко, в старой квартире, мог всё ещё стоять мой синий чемодан. Пустой. Но для меня он стал знаком того, что я больше не обязана нести чужие вещи и чужие ожидания. Я не ношу никого на себе – только свой собственный путь.
Я закрыла форточку, повернулась к детям и улыбнулась.