Курсант Смирнов (Сергунька) был фигурой знаковой. Не то чтобы легендарной — скорее, раздражающей иконой. Он прибыл из Москвы, с того самого света, куда большинство из нас, провинциалов, могло только мечтать заглянуть. Отец — начальник в службе ВОСО Московского округа, человек с весом. Сам Сергей уже видел себя не просто отцом, а Начальником всей службы ВОСО страны. Генералом. Эту мечту он не афишировал, но она витала вокруг него, как сигаретный дым «Явы», которую он курил пачками.
Он был блатной, но не заносчивый. Скорее, отстраненный. Важный. Уверенный. Все у него стреляли сигареты — «Ява» была дефицитом, валютой. Но он давал не всем, а только тем, кто ему был почему-то интересен или кто не лез с глупыми разговорами. Носил черные очки, даже в помещении. И на лекциях, посвященных организации воинских перевозок, он просто спал, откинувшись на стуле, скрыв глаза за темными стеклами. Преподаватели делали вид, что не замечают. Все понимали почему.
Его не любили. Тихая, сдержанная, но универсальная нелюбовь. Он был чужаком, везунчиком, для которого все пути уже были проложены влиятельной рукой отца. Его подкалывали, но он отшучивался с холодной усмешкой или просто игнорировал. Эта непробиваемая уверенность и бесила больше всего. Он был как скала посреди нашего бурлящего, нервного курсантского моря.
Идея родилась спонтанно, в той самой удушливой атмосфере общего раздражения. Сергей, как обычно, отрубился раньше всех на своей железной кровати в общей спальне. Черные очки, сдвинутые на лоб, губы, все еще подернутые горьковатым запахом «Явы». Он спал тем сном праведника, который знает свое место в мире.
Работали тихо, по-диверсантски. Четыре пары рук, приглушенное сопение от напряжения. Крепкие ремни, снятые с нескольких брюк, ловко и плотно пристегнули его тело к панцирной сетке кровати — через грудь, живот, ноги. Он только глубже ушел в сон, повернув голову набок.
Самым сложным было не рассмеяться, отрывая железную конструкцию от пола. Она скрипнула жалобно, но Сергей не проснулся. Мы, как носильщики какого-то саркофага, поплыли в темноту коридора, к туалету. Цель была выбрана не просто так — место публичное, унизительное, с характерным запахом.
Внутри, кряхтя, установили кровать вертикально, «на попа», уперев ее ножками в стенки кабинки. Получился своеобразный гроб-стойло с мирно посапывающим внутри курсантом будущим генералом. Дверь кабинки закрыли. Отступили. Ждали.
Тишина длилась мучительно долго. Полчаса, которые мы провели в соседнем помещении, кусая кулаки, чтобы не загоготать. Уже начали мучиться сомнениями: а вдруг проспит до подъема?
И вот он донесся — глухой, приглушенный стеной, но ясный до последней нотки. Не сразу крик. Сначала мат. Густой, сочный, московский, разъяренный мат, в котором сплелись ярость, недоумение и животный страх. Потом грохот — тело, бьющееся о ремни и сетку. Потом уже крик, не просьба, а требование: «Вывози! Суки! Твари! Я вас всех! Отвяжите!»
Мы вломились внутрь с серьезными лицами, изображая тревогу. Картина была достойна кисти: вертикальная кровать, а в ней, как распятый, багровый от бешенства Сергей. Черные очки съехали на подбородок, и впервые все увидели его глаза — не холодные, а бешеные, влажные от унижения. Он не кричал, он шипел, как зверь в клетке.
Ремни отстегнули молча. Он сполз на кафельный пол, оттолкнул помогающую руку, встал сам. Весь трясся. Собрал свои очки, надел их, снова скрыв глаза. Посмотрел на нас сквозь темные стекла. Не на каждого в отдельности, а на всех сразу — на это серое, враждебное море.
«Концерт» был окончен. Ни слова благодарности, ни новых угроз. Он молча ушел мыться.
Но что-то сломалось в тот день. Не в нем — в его броне. Миф о непогрешимом, спящем божке дал трещину. Его по-прежнему невзлюбили, но теперь в этой нелюбви появилась тень уважения, даже странной жалости. Он увидел наше презрение в действии, а мы увидели его ярость и беспомощность. Стало тише. Подколки почти прекратились.
А Сергей Смирнов так и не стал генералом. По распределению, конечно, попал в Москву, на Курский вокзал. Говорили, отец выбил место. Дослужился там до коменданта. Важная должность, но не та, о которой он мечтал, закрывшись черными очками на курсантской скамье.
И на всех встречах выпускников, уже седых полковников, он неизменно приходил в своих черных очках. И курил «Яву». И когда кто-то, хмыкая, спрашивал: «Серега, а помнишь, как тебя кровать в сортир утащили?», он только ухмылялся уголком губ и пускал густую струю дыма. Не отвечал. Но все замечали, что спина его в этот момент становилась неестественно прямой, как будто до сих пор чувствовала на себе жесткие ремни, а ноги — холодный кафель подножья. Вывод из этой истории был прост, как армейский ремень: можно иметь влиятельного отца и железную кровать, но против тихой, сплоченной глупости коллектива не устоит никто. Даже будущий генерал.
К сожалению его уже нет на этом свете. Помяните Сергуньку, кто может.
