Ольга стояла в прихожей и с тоской смотрела на свои любимые бежевые туфли. На одном из них, прямо на замшевом носке, красовалось жирное пятно. Рядом, виляя хвостом и виновато прижимая уши, сидел спаниель Бим. Но Ольга знала: собака тут ни при чем. Бим никогда не таскал еду со стола. А вот Антонина Сергеевна, ее свекровь, имела привычку «угощать бедную животинку» супом прямо из половника, пока несла его из кухни в комнату. Видимо, в этот раз рука дрогнула.
— Оленька, ты уже пришла? — раздался из глубины квартиры голос, от которого у Ольги привычно свело скулы. — А я тут порядок наводила. У тебя в шкафу такой бардак, ужас просто. Я твои блузки переложила по цветам, а то всё в кучу, как у неряхи.
Ольга закрыла глаза и глубоко вздохнула, считая до десяти. Это был ее ежедневный ритуал, чтобы не закричать с порога. Три года назад, когда они с Пашей только брали эту «трешку» в ипотеку, они были самой счастливой парой на свете. Антонина Сергеевна тогда, на семейном совете, смахнула слезу и торжественно вручила им конверт с деньгами.
— Вот, дети. Это всё, что мы с отцом накопили. Полтора миллиона. На первый взнос хватит. Живите, радуйтесь, внуков нам рожайте.
Тогда она казалась святой женщиной. Кто же знал, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке, а щедрый первый взнос — это покупка абонемента на пожизненное управление чужой семьей?
Полгода назад умер свекор, Николай Петрович. Он был человеком молчаливым, строгим — бывший летчик-испытатель, герой. Сгорел быстро, от сердца. И Антонина Сергеевна, оставшись одна в своей просторной «сталинке», вдруг занемогла. То давление, то тоска, то «сердце колотится, вот-вот умру».
Паша, добрый и мягкий Паша, не выдержал маминых слез по телефону и забрал ее к себе «на время».
«На время» растянулось на шесть месяцев. И это были шесть месяцев ада.
Свекровь была везде. Она вставала в шесть утра и начинала греметь кастрюлями. Она переставляла мебель, пока молодые были на работе. Она комментировала каждый шаг невестки.
— Оля, ты опять купила полуфабрикаты? Ты хочешь мужу язву заработать?
— Оля, почему ты сидишь за компьютером до ночи?
— Оля, ты слишком громко смеешься.
Ольга прошла на кухню. Там, за столом, сидел Паша и вяло ковырял вилкой в тарелке с котлетой. Вид у него был затравленный. Напротив возвышалась Антонина Сергеевна в своем неизменном ситцевом халате и с выражением вселенской скорби на лице.
— Привет, — Ольга чмокнула мужа в макушку. — Как день прошел?
— Нормально, — буркнул Паша.
— Нормально у него! — тут же встряла свекровь. — Какой там нормально? Пришел, даже не поел толком. Я ему котлетки паровые сделала, а он нос воротит. Говорит, ты его к пицце приучила. Испортила желудок парню.
— Антонина Сергеевна, Паша взрослый мужчина, он сам решит, что ему есть, — спокойно ответила Ольга.
— Вот! — свекровь подняла палец вверх. — Слышишь, Паша? Взрослый! А мать, значит, никто. Мать, которая последние деньги отдала, чтобы у вас крыша над головой была, теперь права голоса не имеет? Я, может, сама не доедаю, пенсия у меня копеечная, всё на лекарства уходит, а вы мне тыкаете!
Это был ее коронный аргумент. Как только разговор заходил в тупик, она доставала этот козырь и била им наотмашь. Паша тут же сжимался и замолкал.
— Мам, ну хватит, правда, — слабо попытался возразить он.
— Что хватит?! Я вам жизнь устроила, а вы меня в гроб загоняете! У меня сегодня опять приступ был, пока ты, Ольга, на работе прохлаждалась.
Ольга молча вышла из кухни. В своей комнате она прижалась спиной к двери. Так жить было нельзя. Это была уже не их квартира. В ней поселился призрак — призрак прошлой жизни свекрови, ее обид и властности, который выживал всё живое.
Но Ольга была не из тех, кто просто терпит. У нее была профессия, которая учила докапываться до сути — она была ревизором-аудитором.
И одна несостыковка не давала ей покоя уже месяц.
Свекровь постоянно жаловалась на безденежье. Но Ольга знала: Николай Петрович был летчиком-испытателем первого класса. У него была отличная зарплата, а пенсия по потере кормильца, которую должна была получать вдова, исчислялась десятками тысяч. Плюс накопления. Неужели они действительно всё отдали на ипотеку?
В тот вечер случай представился сам собой.
— Оля! — крикнула свекровь из своей комнаты. — Иди сюда, помоги! Этот чертов телефон опять завис!
Ольга вошла. Антонина Сергеевна сидела на кровати, тыкая пальцем в экран смартфона.
— Хотела за квартиру заплатить, а оно пишет «ошибка».
— Давайте посмотрю, — Ольга взяла телефон.
Приложение банка действительно выдавало ошибку. Ольга отключила вай-фай, переходя на мобильный интернет, и страница обновилась. На экране высветился баланс карты.
Ольга моргнула. Ей показалось, что она ошиблась нулями.
На счету «бедной пенсионерки» лежало почти три миллиона рублей.
— Всё, заработало, — сказала Ольга, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Вам помочь оплатить?
— Да, давай сама, я очки не нашла, — махнула рукой свекровь и отвернулась к телевизору.
Ольга нажала на «Историю операций». Профессиональный интерес взял верх над этикой.
Пенсия приходила пятого числа. Сумма была внушительной. Но самое интересное было в графе «Расходы».
Пятнадцатого числа каждого месяца Антонина Сергеевна делала перевод. Огромный перевод. Почти вся пенсия и часть процентов с вклада улетали на счет одной и той же организации.
«БФ Крылья памяти». Назначение платежа: «Добровольное пожертвование».
У Ольги перехватило дыхание. Она знала этот фонд.
Она быстро переписала реквизиты и сумму последнего платежа себе в заметки, оплатила коммуналку свекрови и вернула телефон.
Ольга вернулась в свою комнату и открыла ноутбук. Руки дрожали. Она зашла на сайт фонда «Крылья памяти». На главной странице висела фотография красивой женщины с грустными глазами.
«Основатель фонда — Вера Игоревна Синицына».
Это была мама Ольги.
Отец Ольги тоже был летчиком, он погиб, когда Оле было пять лет. Мама больше замуж не вышла, всю жизнь посвятила помощи семьям погибших летчиков. Она создала этот фонд с нуля. Мама умерла два года назад, но дело ее жило.
Ольга просидела за компьютером до трех ночи. Она нашла публичные отчеты фонда. Среди списка анонимных жертвователей фигурировал один постоянный донор под кодовым именем «Совесть». Суммы совпадали до копейки с переводами свекрови.
Так вот кто это был. Таинственная «Совесть», которая годами поддерживала мамин фонд.
Пазл не складывался. Если Антонина Сергеевна такая щедрая меценатка, почему она прибедняется и живет за счет сына, превращая его жизнь в кошмар? Зачем этот театр?
Ольга стала копать глубже. Она подняла старые мамины альбомы, которые хранила на антресолях. Нашла фотографию тридцатилетней давности. Военный городок. Вот ее отец, смеется. Вот Николай Петрович, серьезный. А рядом две женщины.
Одна — ее мама, Вера. Молодая, красивая.
Вторая — Антонина. Она стоит чуть поодаль, держит Николая под руку и смотрит на Веру. Взгляд у нее тяжелый, ревнивый, собственнический.
Ольга перевернула фото. На обороте маминым почерком было написано: «Наш последний общий праздник. Тоня так и не простила».
Утром в субботу Ольга встала раньше всех. Она не стала готовить завтрак. Она просто сварила кофе, распечатала банковские выписки, положила на стол старую фотографию и села ждать.
Когда Антонина Сергеевна выползла на кухню, Ольга сидела прямо и неподвижно.
— Чего сидишь, свет жжешь? — проворчала свекровь.
— Садитесь, Антонина Сергеевна. Нам надо поговорить.
Тон невестки был таким, что свекровь осеклась и молча села.
— Опять будешь про свои права рассказывать?
— Нет. Я хочу поговорить про «Крылья памяти».
Лицо свекрови мгновенно посерело. Она судорожно вцепилась в край стола.
— Ты… ты рылась в моем телефоне? Ты воровка!
— Я аудитор, Антонина Сергеевна. Цифры — моя работа. Но дело не в этом. Посмотрите сюда.
Ольга пододвинула фотографию.
Свекровь взглянула на снимок и замерла. Из глаз ее, всегда сухих и колючих, вдруг брызнули слезы. Сразу, градом. Она закрыла лицо руками и завыла. Тихо, страшно, по-бабьи.
На шум прибежал заспанный Паша.
— Что случилось? Оля, ты что маму обидела?!
— Сядь, Паша, — жестко сказала Ольга. — Мы разбираемся с прошлым.
Антонина Сергеевна плакала долго. Потом вытерла лицо и посмотрела на Ольгу. Исчезла та надменная старуха, осталась только раздавленная горем женщина.
— Вера… Верочка… — прошептала она. — Ты так на нее похожа, Оля. Те же глаза. Я сразу поняла, как только Пашка тебя привел. Думала, сердце разорвется.
— Рассказывайте, — сказала Ольга.
— Мы дружили, — начала Антонина. — Там, в гарнизоне. Я, Коля, твой отец Сергей и Вера. Но Коля… мой Коля… он всегда смотрел на Веру. Нет, между ними ничего не было, честное слово! Но я-то видела. Я чувствовала. Меня это съедало изнутри. Я ревновала его к каждому столбу, а к Вере — особенно.
Она сделала глоток воды.
— А потом Сергей погиб. Вера осталась одна с тобой. Коля хотел помочь, рвался к ней. А я… я встала стеной. Я устроила истерику. Я сказала: «Выбирай, или я и семья, или твоя благотворительность». Я запретила ему ходить к ней. Я сделала всё, чтобы она уехала. И она уехала.
В кухне повисла тишина. Паша сидел, открыв рот.
— А много лет спустя, когда Коля заболел… Он бредил. Звал Веру. Хотел попрощаться. Я знала, где она живет. Но я не позвонила. Гордыня не дала. И он умер, так и не увидев ее. А Вера умерла через год.
Антонина Сергеевна подняла глаза на Ольгу.
— Когда я узнала, что Паша женился на дочери Веры, я подумала, что это наказание. А потом умер Коля. И я осталась одна со своей виной. Деньги… эти деньги мне жгут руки. Это Колины деньги. Я не могу их тратить на себя. Я нашла фонд Веры и стала переводить всё туда. Думала, откуплюсь. Думала, станет легче. Но не становится.
— Поэтому вы переехали к нам? — тихо спросила Ольга. — Чтобы наказать себя? Или нас?
— Чтобы не быть одной со своими демонами. В своей квартире я слышу Колины шаги. А здесь… здесь ты. Ты живая Вера. Я смотрю на тебя, придираюсь, а сама думаю: «Господи, прости меня, дуру старую». Я ведь потому и взнос вам дала тот… Это были деньги с продажи гаража Колиного. Я хотела хоть что-то хорошее сделать. А потом жадность взяла, злость… Характер у меня, Оля, дрянной, ты уж прости.
Ольга смотрела на эту женщину и чувствовала, как уходит злость. Оставалась только жалость к человеку, который всю жизнь прожил в клетке собственной ревности.
— Мама не держала на вас зла, — сказала Ольга. — Она была счастливым человеком, несмотря ни на что. Потому что умела любить, а не владеть.
Антонина Сергеевна всхлипнула.
— Прости меня, дочка. Я съеду. Сегодня же вещи соберу. Нельзя мне здесь.
— Не надо сегодня, — вздохнула Ольга. — Куда вы на ночь глядя?
Паша, который всё это время сидел молча, вдруг встал. Он обнял мать, потом поцеловал жену.
— Знаете что, женщины мои дорогие, — сказал он твердо. — Хватит. Хватит платить по старым счетам. Папы нет, дяди Сережи нет, мамы Веры нет. А мы есть. Мам, ты возвращаешься к себе домой. Мы наймем тебе помощницу, будем приезжать в гости. Но жить мы будем отдельно. Это не обсуждается.
Антонина Сергеевна кивнула, утирая слезы.
— А ты, Оля, перестань всё терпеть и молчать.
Ольга улыбнулась. Впервые за полгода ей стало легко дышать.
— А деньги, которые на книжке остались… — неуверенно начала свекровь. — Там еще есть.
— Оставьте себе на нормальную жизнь, — отрезала Ольга. — Фонд справляется. Мама бы не хотела, чтобы вы голодали ради ее памяти. Лучше купите себе… не знаю, ремонт сделайте.
При слове «ремонт» Паша вздрогнул.
— Кстати, о ремонте, — Ольга окинула взглядом кухню. — Паша, посмотри, во что превратилась наша квартира.
Муж огляделся, словно впервые увидел обстановку. Обои висели клочьями, на полу виднелись следы былой битвы за территорию.
— Да уж, — почесал он затылок. — Мамай прошел.
— Не Мамай, а две истерички, — хмыкнула Антонина Сергеевна, к которой возвращалось ее ехидство, но теперь беззлобное. — Денег на материалы дам. Но клеить будете сами.
— Ну уж нет! — воскликнули Ольга и Паша хором.
Вечером, когда Паша, чертыхаясь, отдирал старые обои в прихожей, а женщины складывали хрусталь в коробки, Ольга поймала взгляд свекрови. Та смотрела на фотографию на столе.
— Знаешь, Оля, — сказала она тихо. — Я думаю, они там, наверху, уже давно помирились. Сидят сейчас где-нибудь на облаке, смотрят на нас и думают: «Ну наконец-то эти дураки разобрались».
— Наверняка, — улыбнулась Ольга.
Призрак покинул квартиру. Вместо него остался запах свежего клея, коробки из-под пиццы и надежда. Надежда на то, что даже самые старые узлы можно развязать, если просто дернуть за правильную ниточку — ниточку правды.