Глава 49. Искры в колыбели богов
Предсмертный пот «Масленщика»
В тайном лазе за стенами покоев Ариб время потеряло вкус и цвет. Оно обернулось чёрной, липкой жижей, точь-в-точь как та нафта, что тяжёлыми каплями срывалась с потолка, пачкая драгоценные шелка.
Визирь Мухаммад ибн аль-Зайят больше не напоминал того грозного вельможу, чей взгляд заставлял дрожать самых дерзких эмиров.
Его чалма размоталась, превратившись в серую удавку на шее. Пальцы, привыкшие ласкать лишь гладкий янтарь чёток да тонкий калам, теперь были содраны в кровь о неровный камень кладки.
— Синан! — хрипел он, глотая едкий, маслянистый воздух. — Приди в себя! Ты же строитель, ты созидатель! Неужели ты позволишь своей лучшей работе стать нашей общей могилой?
Зодчий молчал. Его глаза, отражавшие безумие, были устремлены в пустоту. Вместо него заговорила сама судьба.
Где-то в утробе механизма, скрытого за панелью из ливанского кедра, раздался щелчок.
Сухой, хрусткий, словно под сапогом переломилась кость. Визирь замер, перестав дышать. Он увидел, как по тонкой медной жиле, тянувшейся вдоль карниза, метнулась рыжая искра.
Маленький, почти ласковый огонёк, который Синан так бережно взрастил в своей жаровне, коснулся масла.
Стена отозвалась мгновенно. Сначала по переходу пронёсся глубокий, утробный вздох — так просыпается голодный зверь.
В следующую секунду воздух превратился в раскалённое золото. Визирь не успел даже вскрикнуть.
Огонь, вскормленный нефтью, был не просто горячим, он был яростным.
В это последнее мгновение перед глазами ибн аль-Зайята пронеслась вся его жизнь, вымоченная в чужих слезах: разорённая мастерская в Басре, рыдания вдовы, чей дом он отнял за долги, и тот мальчик... наследник Мамуна, за которым он охотился с неутомимым азартом шакала.
«Масленщик...» — горькая, как полынь, мысль обожгла сознание. — «В масле я возвысился, в масле и сгораю».
Стена, отделявшая их от залов, пошла трещинами. Камни, не выдержав внутреннего ада, лопались с оглушительным грохотом, похожим на раскаты грома. Жирный, удушливый дым пополз в покои Халифа, застилая взоры придворных.
Это был не просто пожар. Это рушилась «эпоха интриг», погребая своих создателей в огненном склепе.
Шепоты теней и горький жасмин
В это же время в прохладных, пахнущих сыростью подземельях дворца аль-Джаусак, огромный Масрур едва не до боли сжал плечо Фериде. Девушка мелко дрожала, прижимая к груди узелок и тот самый бесценный свёрток, что доверил ей старый евнух.
Наверху бушевало безумие. Рабы, почуяв, что плети надсмотрщиков больше не властны над ними, тащили из сокровищниц серебряные кубки.
Служанки в сорванных покрывалах метались по коридорам, сбивая друг друга с ног.
— Тише, маленькая пташка, — рокот голоса Масрура был похож на шум далёкого водопада, он дарил странное спокойствие посреди этой бури.
— Если дашь волю страху, войны почуют его, как псы чуют кровь. А они сейчас злы и голодны.
Они вышли к галерее, где речная прохлада Тигра боролась с запахом гари.
Фериде вскинула голову и вскрикнула, прижав ладонь к губам. Из окон верхних этажей, где ещё вчера звучал смех, теперь вырывались оранжевые флаги пламени.
— Масрур, посмотри! Дворец в огне! Там же госпожа!
Она порывисто обернулась, желая бежать назад, но тяжёлая рука евнуха удержала её на месте.
— Ариб знает свой путь, — отрезал он, и в его глазах, всегда печальных, сейчас блеснула холодная сталь.
— Её голос — это щит, который прочнее любых стен Самарры. Твоя же доля, донести её песню до Багдада. Ты поняла меня, девочка?
— Да... — прошептала она, смахивая слезу. — Но как я отыщу Турхана в этой неразберихе?
— Он сам найдёт тебя. Ищи в толпе человека, у которого на левом запястье повязан простой синий шнурок. Это знак тех, кто до сих пор хранит верность памяти халифа Мамуна. И не слушай тех, кто станет сулить тебе горы золота. В Самарре золото нынче пахнет только кровью.
Масрур выхватил из-за пояса длинный нож, чья рукоять из слоновой кости пожелтела от времени.
— Беги. Через сад, мимо прудов. Там есть калитка, которую забыли запереть. Если кто встанет на пути бей, не раздумывая. Сегодня в Самарре нет греха страшнее, чем трусость.
Фериде кивнула, в последний раз посмотрела на этого огромного человека, ставшего ей за эти дни ближе отца, и исчезла в густых тенях цветущего жасмина.
Масрур стоял неподвижно, пока её шаги не затихли. Теперь он был один. Теперь он мог сделать то, ради чего жил все эти годы. Стать последней преградой на пути тех, кто посмеет угрожать его госпоже.
Багдадская львица готовит прыжок
Буран бинт аль-Хасан не терпела суеты. В её багдадском дворце всё двигалось по заведённому порядку: от утренней чаши щербета до смены караула у ворот.
Но в этот день тишина «Зала Жемчужного Дождя» была нарушена. Здесь пахло дорожной пылью и едким лошадиным потом.
— Джафар, ты лично осмотрел повозки? — Буран стояла у высокого окна, глядя на площадь, где собиралась пёстрая толпа.
— Да, госпожа. Зерно самого лучшего помола, сушёное мясо, финики. Пятьдесят верблюдов готовы тронуться в путь. Но дороги на Самарру сейчас, как осиное гнездо. Там полно дезертиров и разбойников. Это безумие.
Буран медленно повернулась. На ней было платье из плотного синего атласа, расшитое жемчугом, а на груди тяжёлым грузом лежало ожерелье, прощальный дар Мамуна.
Она не выглядела вдовой, доживающей свой век. В её осанке читалась воля полководца перед решающей атакой.
— Опасно сидеть здесь и ждать, пока искры из Самарры подожгут наш дом, — её голос был твёрд, как закалённый клинок.
— Те войны, что сегодня грызут пустые лепёшки, завтра придут сюда с факелами. Но если мы накормим их сегодня, завтра они станут нашей крепостью.
Она подошла к столу, где была расстелена карта Халифата. Тонкий, украшенный перстнем палец скользнул по изгибу великой реки.
— Турхан прислал весть. Войска в смятении. Мутасим заперся в своих страхах, словно в темнице, а визирь... визирь, я чувствую, уже держит ответ перед Всевышним. Самое время напомнить всем, что Багдад, не просто город, это сердце империи.
— Вы сами отправитесь в этот ад? — Джафар покачал головой. — В вашем-то возрасте...
— Именно в моём возрасте, старый друг, — Буран едва заметно улыбнулась, и в этой улыбке была мудрость женщины, познавшей и власть, и потери.
— Только сейчас понимаешь, что жизнь — это монета, которую стоит тратить лишь на великие цели. Я хочу обнять Ариб. И я хочу увидеть её сына. Мальчик должен знать: за его плечами стоит не только тень отца, но и любовь двух женщин, которые умеют ждать и побеждать.
Она сделала короткий жест рукой. В ту же секунду над Багдадом поплыл гул колоколов. Но это не был призыв к мирной молитве. Это был сигнал к началу конца старого мира.
Оманский бриз и сталь в ножнах
В порту Маската утро началось с истошных криков чаек и тяжёлого лязга якорных цепей.
Зейн стоял на палубе «Звезды Омана», задрав голову. Над ним с гулким хлопком разворачивались паруса, похожие на крылья гигантской птицы.
Судно, которое ещё вчера казалось ему целым миром, теперь виделось крохотной щепкой в ладонях судьбы.
Шейх Саид аль-Омани поднялся на борт, тяжело опираясь на посох из чёрного дерева. Его белоснежные одежды ослепительно сияли на солнце, а глаза, выцветшие от морской соли, изучали Зейна.
— Значит, ты всё же решил войти в логово льва, дитя? — спросил старик. — Ты ведь понимаешь: Халиф может не признать печать. Для него ты лишь тень, угрожающая его трону.
Зейн невольно коснулся кожаного футляра на груди, где под сердцем лежал заветный камень.
— Я возвращаюсь не за троном, шейх. Я возвращаюсь за матерью. И за правдой, которую отец доверил этому камню. Если Халифу Мутасиму нужна моя кровь, пусть попробует взять её. Но он не сможет отнять то, что уже проснулось в моей душе.
Саид коротко, одобрительно кивнул.
— Слова достойного мужа. Но в Самарре слова порой не стоят и медного филса. Тебе понадобится сталь. Абу Лейс!
Капитан судна, мужчина с кожей цвета старой кожи и плечами шириной с добрую дверь, шагнул вперёд.
— Что прикажете, господин.
— Под твоим началом три быстроходных судна. В трюмах не только финики, но и лучшие клинки из индийской стали. И сотня моих лучших бойцов. Если в Самарре кто-то посмеет хотя бы взглянуть косо на сына Мамуна, сотрите этот город с лица земли.
Абу Лейс ухмыльнулся, сверкнув крепкими зубами.
— Будет исполнено. Мои парни застоялись в порту, солёный ветер пойдёт им на пользу.
Зейн смотрел на тающий в дымке берег Маската. Он чувствовал, как внутри него, подобно приливу, растёт неведомая прежде сила.
Он больше не был тем испуганным подмастерьем из лавки Исхака. Он был наследником великой династии, и само море теперь несло его к финалу этой кровавой драмы.
Последний аккорд в зале теней
В главном зале дворца аль-Джаусак дым стал таким густым, что факелы казались тусклыми пятнами. Слуги разбежались, оставив Халифа Мутасима наедине с его певицей и его призраками.
Турхан стоял у входа, его воины заполнили галерею, и их грозное молчание было тяжелее любого крика.
— Мутасим, — голос Ариб прорезал тишину, словно чистый звук лютни. — Вы слышите? Стены вашего дворца больше не шепчут льстивые речи. Они кричат о мести.
Халиф поднял голову. Лицо его было серым, глаза горели лихорадочным огнём.
— Это ты... ты всё разрушила! Твой сын, твой проклятый визирь, твои песни! Ты сожгла мой город!
Ариб медленно, с достоинством подошла к самому подножию трона. Она не склонила головы. Она смотрела на него сверху вниз, и в этом взгляде не было ненависти, только бесконечная, горькая жалость.
— Города рушатся не от песен, Мутасим. Их подтачивает ложь. Вы построили Самарру, чтобы сбежать от Багдада, но привезли с собой всю его гниль в своих сердцах. Посмотрите на Турхана. Он не жаждет вашей смерти. Он жаждет правды. А вы боитесь её больше, чем пламени за этими стенами.
В этот миг одна из колонн, не выдержав жара, с грохотом рухнула, подняв облако пыли и искр. Халиф вскрикнул, закрывая лицо дрожащими руками.
— Спаси меня, Ариб... — зашептал он, хватаясь за край её одежд. — Вели им остаться. Я дам им всё... золото, земли, двойную плату!
— Слишком поздно покупать верность, которая была предана, — Ариб обернулась к Турхану. — Сотник, уводите людей. Своды скоро рухнут. Визирь позаботился о том, чтобы его финал был запоминающимся.
— А как же Халиф? — Турхан не сводил глаз с Мутасима.
— Халиф волен остаться в своей золотой клетке. Или выйти к людям не как повелитель, а как человек, помнящий имя своего брата, — Ариб протянула ему руку.
Мутасим долго смотрел на её тонкие, изящные пальцы. В это мгновение решалась судьба империи. А за высокими окнами уже занималось утро. Багровое, как кровь, и обещающее новый, неизведанный день.
Ариб вышла из зала, окружённая воинами. В коридоре, прислонившись к стене, её ждал Масрур. На его щеке алел свежий порез, но взгляд был торжествующим.
— Всё закончилось, госпожа?
— Нет, мой верный друг. Всё только начинается. Зейн уже близко. Я чувствую запах моря сквозь этот дым.
Они шли по гибнущему дворцу, и их шаги эхом отдавались в опустевших залах. Самарра умирала в огне, но в этом очищающем пламени рождалась легенда об Ариб и её сыне. Легенда, которую не смогут стереть века.
😊Спасибо вам за интерес к нашей истории.
Отдельная благодарность за ценные комментарии и поддержку — они вдохновляют двигаться дальше.