Глава 50. Песнь вечного возвращения
Рассвет над руинами гордыни
Дым над Самаррой больше не напоминал те тяжёлые, удушливые тучи, что вчера застилали небосвод, превращая ясный полдень в подобие конца света.
В первых лучах восходящего солнца, которое с трудом пробивалось сквозь завесу серой гари, марево казалось нежно-розовым и почти прозрачным.
Словно тончайшая фата, наброшенная на изуродованное, опалённое лицо города, оно пыталось скрыть раны, нанесённые безумием людей.
Дворец аль-Джаусак, это надменное каменное воплощение капризов Халифа, замер в тягостном оцепенении. Пожар, поглотивший тайные переходы и их зловещего хозяина, визиря ибн аль-Зайята, наконец утих.
После него остался лишь горький, въедливый запах жжёного кедра и пепла. Вместе с дымом улетучились и надежды на вечное владычество, которые так долго лелеяли в этих стенах.
Ариб вышла на широкую террасу. Каждое движение давалось ей с трудом, во всём теле ощущалась свинцовая усталость. Она до боли прижимала к груди свой уд. Инструмент в чехле из потемневшей, пахнущей сандалом и старым деревом кожи казался сейчас неподъёмным. В его изогнутом чреве была заперта вся боль, вся правда и вся музыка этих мучительных лет.
Рядом, подобно незыблемой скале, застыл Масрур. Солнце осветило его лицо, испачканное сажей. Глубокий шрам на щеке больше не казался пугающим. В складках у его рта исчезла та вечная, колючая настороженность, что долгие годы заменяла ему чувства. Евнух смотрел вдаль, и в его взгляде читалось странное, почти забытое умиротворение.
— Посмотри, Масрур, — едва слышно прошептала Ариб, указывая на реку. — Самарра засыпает.
Она наблюдала, как мутные воды Тигра несут серые хлопья пепла к самому горизонту. Река принимала в себя всё: и кровь, и грязь, и прах разрушенных надежд.
— Я хочу верить, что город проснётся другим. Без ядовитого шёпота за стенами. Без страха, который застывал ледяным комом в каждом встречном взгляде.
— Город будет тихим, госпожа, — голос великана прозвучал непривычно мягко, потеряв свою обычную хрипоту. — Воины Турхана распахнули ворота. Люди больше не ищут врагов среди соседей. Они просто ждут хлеба и возможности оплакать мёртвых.
— А что Шуджа? — тихо спросила Ариб, глядя на обгоревший остов женского крыла дворца. — Она была готова на всё ради власти для своего сына.
Масрур криво усмехнулся, вытирая сажу с лба.
— Эта женщина хитрее пустынной лисы, госпожа. Когда первая искра коснулась штор в зале визиря, она уже знала, что партия проиграна. Шуджа не стала ждать финала. В суматохе, переодевшись в лохмотья служанки, она вывела юного Джафара через северные ворота.
Сейчас они на пути к верным людям в Хорасане. Она затаилась, Ариб. Она знает, что её сын всё еще наследник крови, и будет ждать, пока пепел Самарры остынет, чтобы однажды снова заявить свои права на трон. Она не проиграла, просто выбрала жизнь, чтобы продолжить игру позже.
Внизу, на площади, царило необычное оживление. Те, кто ещё вчера были готовы вцепиться друг другу в глотки из-за ложных приказов, теперь плечом к плечу разгребали завалы. Звон лопат и крики водоносов создавали новый ритм жизни.
В тени чудом уцелевшей аркады, на обломке мраморной колонны, сидел Халиф Мутасим.
Повелитель правоверных отказался от трона в этот утренний час. Он предпочёл простую каменную скамью, словно пытаясь слиться с прахом своего города. Его пышные одежды из дамасского шёлка, расшитые золотой нитью, были измяты и покрыты белесой пылью.
Взгляд Мутасима был устремлён в пустоту. Он больше не кричал, не требовал крови. Халиф просто слушал удивительную тишину места, которое так и не смогло стать ему домом. В его душе, выжженной предательством визиря, теперь тоже осела серая зола.
Турхан подошёл к нему медленно. Сотник снял тяжёлый, помятый в ночной схватке шлем и коротко склонил голову. В движениях воина не было прежнего раболепия, лишь усталое уважение к человеку, который потерял всё, кроме своего титула.
— Повелитель, караван из Багдада показался у южных ворот. С ними идёт СЕЙЙИДА БУРАН БИНТ АЛЬ-ХАСАН.
Турхан выдержал паузу, прежде чем добавить более тихим голосом:
— И они везут не только зерно. Там надежда, которой нам так не хватало.
Мутасим медленно поднял голову. В его глазах на мгновение вспыхнула искра прежнего пламени, но она тут же погасла, уступив место бесконечному смирению.
— Буран... — её имя сорвалось с его сухих губ как выдох облегчения. — Она всегда знала, когда нужно приходить. Когда рушатся стены, она приносит камни и известь для новых домов.
Он посмотрел на свои ладони, испачканные гарью. Эти руки больше не хотели сжимать рукоять меча.
— Передай ей, Турхан... Ключи от Самарры лежат в пепле моего визиря. Пусть берет их и распоряжается по своему усмотрению. Я слишком устал строить крепости, которые через день превращаются в тюрьмы для моего сердца.
Багдадская львица
Дорога от Багдада до Самарры никогда ещё не казалась Буран такой бесконечной. Её паланкин, украшенный золотой канителью и тяжёлыми кистями из фиолетового шёлка, мерно качался в такт шагам верблюдов.
Но сердце женщины билось в ином, тревожном ритме. Она чувствовала жар пустыни каждой клеткой кожи, но внутри неё жил холод тревоги.
Буран знала, что застанет здесь руины. Она представляла запах крови и гари. Но больше всего её мучило неизвестность. Жива ли та, которую она называла своей сестрой по духу? Та, чей голос был душой Халифата?
Когда процессия вошла в городские ворота, Сеййида властным жестом приказала откинуть тяжёлые занавеси. Она хотела, чтобы люди видели её лицо. Спокойное, мудрое, лишённое всякой надменности. Буран видела измождённых воинов и женщин с впалыми щеками, которые жадно тянулись к телегам с мешками.
— Раздавайте всё немедля! — её голос разнёсся над площадью, не терпя возражений. Она обратилась к Джафару, своему верному управителю.
— Ни один дирхем не должен залежаться в мешках, пока в этом несчастном городе есть хоть один голодный ребёнок. Сегодня мы не занимаемся политикой. Мы возвращаем людям право на жизнь.
У подножия полуразрушенного дворца, среди обломков былого величия, её ждала Ариб.
Две великие женщины Востока замерли друг напротив друга. Буран в синем атласе и жемчугах, сияющих на солнце, была воплощением достоинства Багдада. Ариб в простом, запылённом белом одеянии, со следами копоти на бледном лбу, казалась самой душой страдания и искупления.
Они не стали обмениваться формальными приветствиями, которых требовал суровый этикет. Буран просто шагнула вперёд и крепко, по-матерински обняла Ариб. Певица уткнулась лицом в её плечо, пахнущее розовой водой и далёкой дорогой.
— Ты справилась, пташка моя, — прошептала Буран ей на ухо, поглаживая по спутанным волосам.
Ариб почувствовала, как от этого тепла наконец уходит ледяное оцепенение, сковывавшее её душу.
— Твоя песня оказалась сильнее их яда. Ты выжгла гниль из самого сердца этого дворца.
— Мы справились вместе, сестра, — Ариб отстранилась, и на её губах впервые за долгие месяцы расцвела слабая, но настоящая улыбка. — Но цена... Самарра заплатила пеплом и слезами.
— Цена свободы никогда не бывает малой, — Буран обернулась к Масруру и почтительно кивнула гиганту. В её взгляде было признание его подвига. — А где же наша маленькая героиня? Та, что сберегла будущее твоей школы?
Из-за спины Ариб вышла юная Фериде. Девочка удивительно повзрослела за эти несколько страшных дней. В её взгляде больше не осталось детской наивности, только твёрдость и глубокая преданность. В руках она бережно, как величайшую святыню, прижимала к себе футляр с нотами и тем самым документом, который мог изменить историю.
— Я здесь, госпожа Буран, — девушка склонилась в глубоком, изящном поклоне. — Я сохранила музыку. И я сохранила правду, как вы и наказывали.
Буран коснулась тёплой ладонью щеки девушки, любуясь её стойкостью.
— Музыка — это лекарство, дитя. Но теперь нам нужны живые голоса, которые будут петь о мире и любви, а не о мести. Собирайтесь скорее. Багдад заждался своих дочерей.
Она посмотрела на небо, где солнце уже миновало зенит.
— Мы уходим сегодня же. Я не хочу, чтобы вы провели здесь ещё хоть одну ночь.
Буран бросила последний, полный печали взгляд на обугленные стены дворца аль-Джаусак.
— Самарра останется Халифу как суровый урок гордыни. А мы вернёмся к великому Тигру. Его воды способны смыть любую горечь, если сердце готово прощать.
Порт надежды и великая тайна
Прошло две недели. Багдад встретил их так, как умеет только этот вечный, многоликий город. Оглушительный шум рынков, где спорили купцы со всего света, густой аромат цветущих роз и спасительная прохлада тенистых террас в поместье Буран. Всё это казалось сном после серости Самарры.
Жизнь здесь текла своим чередом. Казалось, город и не заметил потрясений. Но для Ариб эти дни превратились в бесконечное, мучительное ожидание. Она чувствовала себя натянутой струной, готовой лопнуть от любого неосторожного касания.
Она часами сидела на широкой террасе, выходящей к самому берегу реки. Вечерний воздух был напоен запахами мяты, разогретой за день земли и влажной свежести Тигра. Каждый всплеск весла, каждый далёкий крик лодочника заставлял её сердце пропускать удар.
Масрур сидел неподалёку на мраморных ступенях. Он неторопливо чистил яблоко своим огромным ножом, лезвие которого сверкало в лучах заката. Он видел её тревогу, видел, как подрагивают её тонкие пальцы, когда она касалась струн своего безмолвного уда.
— Он придёт, госпожа, — не поворачивая головы, произнёс он своим глубоким басом. — Капитан Джафар передал, что «Звезда Омана» самое быстроходное судно в этих водах. Ветер сейчас благоволит тем, кто спешит домой.
Ариб ничего не ответила. Она просто смотрела туда, где золотая лента реки сливалась с багряным небом. И вот, когда тени стали длинными, на горизонте показались паруса.
Это не были привычные багдадские барки с их тяжёлым ходом. Узкие, стремительные корабли с высокими, гордыми носами легко резали воду. Оманские мореходы, пахнущие солью и далёкими странами, входили в город.
Ариб встала, чувствуя, как слабеют колени. Сердце колотилось так сильно, что ей казалось, его стук слышен на другом берегу. Масрур тоже поднялся. Его рука по старой привычке легла на рукоять меча, но в глазах светилось торжество, которое он больше не считал нужным скрывать.
Корабль пришвартовался у частной пристани Буран. С деревянного мостика сошёл юноша. На нём не было ни шёлка, ни золотых украшений. Простой моряцкий халат из грубого полотна подчёркивал его стройную фигуру. Его кожа загорела под солнцем океана до бронзового блеска, а взгляд был прямым и удивительно знакомым.
Зейн шёл по причалу, и в каждом его движении, в гордом развороте плеч и посадке головы Ариб видела ЕГО.
ХАЛИФА МАМУНА.
Та же стать. Та же невидимая корона, которую не может отобрать ни один мятеж.
— Мама... — его голос, уже окрепший, мужской, вдруг сорвался на тихий, почти детский шёпот.
Ариб не побежала навстречу. Она не могла пошевелиться, оглушённая нахлынувшим счастьем. Зейн сам преодолел последние шаги и упал перед ней на колени, пряча лицо в её дрожащих ладонях.
— Я вернулся, мама. Я прошёл через шторма и неведомые земли, но я привёз её.
Он достал из-за пазухи небольшой футляр из потёртой кожи. Ариб немеющими пальцами открыла его. Чёрный опал, вправленный в тяжёлое, матовое золото — ЛИЧНАЯ ПЕЧАТЬ ХАЛИФА МАМУНА — ярко сверкнула в последних лучах солнца.
Этот камень, за которым охотились коварные визири и из-за которого пролилось столько невинной крови, теперь не казался ей зловещим.
— Тебе не нужна эта печатка, чтобы быть моим сыном, — прошептала Ариб, поднимая его с колен и прижимая к себе с такой силой, словно хотела восполнить годы разлуки. — Но она нужна этому миру. Чтобы он знал. ТЫ ЕСТЬ. И ты наследник не только великой крови, но и великой чести.
В этот момент на террасу вышла Фериде. Она увидела Зейна, и их взгляды встретились. В этом коротком, пронзительном мгновении было сказано больше, чем в самых красивых касыдах.
В нём была и горечь прошлых страхов, и робкая надежда, и то самое первое, чистое чувство, которое может расцвести только на руинах старого мира.
Зейн улыбнулся ей, открыто и тепло. Лицо Фериде озарилось ответной улыбкой, в которой больше не осталось места теням Самарры.
Аккорд вечности
Вечер окончательно укрыл Багдад мягким синим покрывалом. В саду поместья Буран накрыли столы прямо под раскидистыми деревьями. Здесь не было той удушающей роскоши, к которой Ариб привыкла при дворе. Не было фальшивых улыбок, за которыми скрывались кинжалы, и не было яда в золотых кубках.
Здесь были только свои. Люди, закалённые огнём и оставшиеся верными.
Турхан сидел рядом с капитаном оманцев Абу Лейсом. Сотник принёс благую весть: Мутасим официально объявил амнистию для всех друзей Ариб. Старый моряк увлечённо рассказывал воину о штормах в Индийском океане и о том, как звёзды нашептывают кораблям путь домой.
Турхан слушал, задумчиво поглаживая шрам, и понимал: его собственная битва, длившаяся целую вечность, наконец завершилась тихой гаванью.
Масрур примостился в густой тени старой ивы. Он медленно очищал плоды для Фериде, которая сидела рядом на ковре. Девушка что-то восторженно рассказывала, а гигант лишь изредка кивал, и в его глазах светилось глубокое умиротворение человека, исполнившего свой долг до последней точки.
Буран подошла к Ариб, которая сидела чуть в стороне, любуясь Зейном. Юноша о чём-то спорил с Джафаром, и его искренний, звонкий смех разносился по саду.
— Ты видишь это, Ариб? — тихо спросила Сеййида, её глаза лучились мудростью. — Вот оно, подлинное счастье. Оно не в золотых куполах и не в количестве слуг. Оно в том, что те, кого ты любишь, могут дышать полной грудью, не оборачиваясь в ожидании удара в спину.
— Я слишком долго шла к этому смеху, — ответила Ариб, чувствуя, как горло перехватывает от избытка чувств. — Иногда мне казалось, что я сама струна, которая натянута до предела и вот-вот лопнет.
— Но ты не лопнула. Ты выдержала всё. И теперь твоя музыка зазвучит иначе. В ней не будет больше плача по утраченному. Она станет гимном тому, что обретено навсегда.
Ариб на мгновение закрыла глаза, и перед ней пронеслись лица тех, кого уже не было в этом саду. Она вспомнила Марию. Старую гречанку, которая когда-то в Басре учила её, маленькую Марйам, не только греческому языку, но и тому, как сохранять ледяное спокойствие, когда мир вокруг рушится.
Мария не увидела этого триумфа. Она ушла тихо, два года назад, в своем маленьком домике в Багдаде, который Ариб купила для неё. Она умерла во сне, с улыбкой на губах, зная, что её любимая ученица стала самой яркой звездой Халифата. Ариб чувствовала: сейчас дух Марии здесь, среди аромата роз, и она гордится своей «пташкой».
Ариб взяла свой уд. Инструмент отозвался на первое же прикосновение глубоким, вибрирующим звуком. Она ударила по струнам, и «Песнь вечного возвращения» потекла над Тигром.
В её переливах слышался шум оманских волн и треск костра в мастерской Исхака. Слышался шелест шёлков в покоях Халифа и грозный топот копыт гвардии. Но главным в этой песне был СВЕТ. Тот самый чистый, золотистый свет багдадского вечера, который объединил всех. Бывшую рабыню, и мудрую правительницу, и сурового воина.
Фериде подхватила мелодию. Её хрустальный голос сплёлся с бархатным голосом Ариб. Люди на городской пристани внизу остановились, заворожённые. Лодочники сушили вёсла, позволяя течению нести их, пока звучит эта божественная музыка. Весь Багдад, казалось, замер в благоговении.
Зейн подошёл к матери и бережно положил руку ей на плечо. Он чувствовал силу, исходящую от этой хрупкой женщины. Он знал, что никогда не сядет на трон отца, но он будет носить его имя и имя матери с величайшей гордостью. Он станет тем самым мостом, который соединит прошлое с будущим.
Ариб пела, и её глаза сияли ярче звёзд. Она знала, что история её жизни останется в летописях, что её назовут самой известной кайной в истории. Но для неё самой было важно лишь тепло плеча сына и друзья, ставшие ей настоящей семьёй.
Самарра осталась позади, как мучительный, затяжной сон. Визирь ибн аль-Зайят стал лишь горстью пепла, развеянного ветром. А здесь, под сенью апельсиновых деревьев, начиналась новая глава жизни. Глава, в которой не было места страху, а была только музыка и бесконечная любовь.
Музыка затихла, но её эхо ещё долго дрожало в тёплом воздухе Багдада. Ариб опустила руки на остывающие струны и посмотрела в ночное небо. Звёзды сияли так же ярко, как и в ту далёкую ночь, когда она впервые увидела Халифа Мамуна. Но теперь они смотрели на неё не как судьи, а как добрые друзья.
Счастье — это не отсутствие бурь. Это умение спеть свою лучшую песню, когда буря уходит, оставляя после себя чистое небо. И Ариб аль-Мамунийя, кайна двух миров, спела свою песню до конца.
Песнь о том, что истинная любовь всегда находит дорогу домой.
От автора
Вот и перевёрнута последняя, 50-я страница нашего большого романа. Это было долгое и удивительное путешествие, которое мы прошли рука об руку с нашей Ариб.
Мы видели её триумф и её слёзы, её падение и её великую силу духа. Финал этой истории не просто точка в сюжете, это торжество Света над тьмой и человечности над жестокостью.
🤓Дорогие мои, преданные читатели!
Спешу поделиться с вами важной новостью: я уже готовлю к выпуску полный электронный вариант нашей книги. На днях я сделаю официальный анонс, и для вас, как для самых верных друзей этой истории, у меня есть новогодний подарок🎄🎁.
📘Книга будет доступна для БЕСПЛАТНОГО скачивания до самого конца января. Если история Ариб отозвалась в вашей душе, я буду несказанно рада вашим тёплым комментариям под этой книгой. Ваше доброе слово — лучшая награда за мой труд.
🎅🪄Новый год — это время чудес. Но мы-то с вами знаем: чаще всего чудо — это плод нашей веры и общих стараний. В преддверии праздника я буду искренне благодарна вам за поддержку моего творчества.
Это даёт вдохновение на новые свершения. Любая ваша помощь — это знак того, что история Ариб была написана не зря и что впереди нас ждут ещё более захватывающие сюжеты🪶.
🎇Пусть ваши праздники будут наполнены уютом, смехом близких и душевным теплом! А в следующем году нас ждёт совершенно новое путешествие. Мы расстанемся с песками Самарры и перенесёмся в манящий, шумный и загадочный СОВРЕМЕННЫЙ СТАМБУЛ.
Но это — уже совсем другая история...
С наступающим Новым годом!