Глава 48. Пиршество теней
Каменный мешок визиря
Мрак в тайном переходе не походил на обычные сумерки. Он казался густым, жирным, почти осязаемым, словно старая, пропитанная копотью шерсть. Эта чернота забивалась в горло, мешала дышать, липла к лицу.
Визирь Мухаммад ибн аль-Зайят, человек, чьё краткое слово ещё вчера стирало с лица земли гордые города, теперь бессильно скреб ногтями по холодному известняку. Шершавый камень рвал кожу, но боли он не чувствовал, только ледяной, парализующий ужас.
— Синан! — его голос, прежде звучный и повелительный, превратился в надтреснутый, жалкий хрип. — Открой, проклятый сын шайтана! Я озолочу тебя! Ты вымостишь слитками дорогу до самого Самарканда!
Но в ответ доносилось лишь мерное, издевательское «кап... кап... кап...».
Это не была вода. В нос ударил резкий, до тошноты знакомый запах. Нафта. Тягучая, маслянистая жидкость сочилась откуда-то сверху, из невидимых щелей, которые Синан предусмотрел с дьявольской точностью.
Ибн аль-Зайят прислонился спиной к стене. Он почувствовал, как драгоценный шёлк его халата, стоивший целое состояние, быстро промокает, становясь липким и тяжёлым. Ткань намертво приклеилась к коже, словно саван.
Холодная испарина выступила у него на лбу. В памяти всплыли слова Ариб о «крысе, затаившейся в щели». О, как же проницательна была эта женщина! Великий мастер интриг угодил в капкан, который сам же велел построить для своих врагов.
Вдруг за стеной, там, где находились покои Ариб, послышался смех. Это не был нежный голос певицы. Раздался торжествующий, ледяной хохот Шуджи, матери наследника.
— Ты слышишь меня, Мухаммад? — голос женщины проникал сквозь камень приглушённо, но каждое слово жалило острее плети. — Твоя жадность всегда была больше твоего ума.
— Шуджа! — закричал визирь, бросаясь на запертую дверь. — Пощади! Я знаю, где сын Ариб! У меня печатка Мамуна, я отдам её тебе!
— Оставь свои сказки для зебаний в аду, — отрезала женщина. — Ребёнок больше не имеет значения. Без тебя Халиф Мутасим станет просто мягкой глиной в моих руках. А твоё золото... оно уже служит другим целям.
Визирь замолчал, медленно сползая по стене в лужу нафты. Он ощутил, как по руке ползёт что-то многоногое и холодное. В этой каменной тюрьме он больше не был хозяином империи. Теперь он лишь кусок плоти, ожидающий единственной искры.
Синан не просто запер меня, — пронеслась в голове страшная догадка. — Он смазал петли нафтой. Одно движение механизма снаружи и этот переход превратится в печь.
Багдадский шторм
На багдадском рынке аттаров, где обычно торговали благовониями, стоял небывалый гул. Но в воздухе сегодня витал не аромат ладана или корицы. Здесь пахло ГНЕВОМ.
Старый Джафар, преданный слуга Буран, медленно пробирался сквозь разгорячённую толпу. В его ладони была зажата медная печать, тяжёлая и холодная.
— Слыхали?! — кричал одноглазый водонос, яростно размахивая пустым бурдюком. — В Самарре воины Мутасима начали забивать верблюдов! Хлеба нет! А визирь по прозвищу «Масленщик» строит четвёртый дворец из розового мрамора!
— Ибн аль-Зайят жирует, пока наши сыновья грызут собственные сапоги от голода! — подхватил торговец тканями, демонстративно сворачивая рулоны шёлка. — Я больше не отправлю ни единого каравана на север! Пусть едят свои камни!
Буран наблюдала за этим из окна своего закрытого паланкина. Её губы тронула едва уловимая улыбка. Она знала человеческую душу лучше, чем любой лекарь.
Направить народную ярость в нужное русло проще, чем пустить воду в арык. Достаточно было придержать зерно на складах и вовремя шепнуть о несметных сокровищах визиря, украденных у правоверных.
— Госпожа, — прошептал Джафар, приблизившись к занавеске. — Всё готово. Менялы Багдада официально объявили: дирхемы Самарры больше не принимаются.
Визирь — БАНКРОТ, хотя он сам об этом ещё не догадывается.
— Хорошо, — Буран закрыла глаза, наслаждаясь прохладой веера. — Теперь отправь гонца к Турхану. Скажи: время выбора вышло. Либо он тонет вместе с визирем, либо становится тем, кто откроет ворота Самарры для новой правды.
Она чувствовала, как невидимые нити, которые она плела долгие месяцы, стягиваются в один тугой узел. Самарра, этот город-мираж, была построена на песке и крови. И теперь песок начинал осыпаться.
Берег тысячи огней
Судно «Звезда Омана» наконец зашло в тихие воды бухты Маската. После шторма и жестокого боя корабль выглядел израненным зверем: обгоревшие борта, грубые латки на парусах, палуба, насквозь пропитавшаяся кровью. Но оно ВЫСТОЯЛО.
Зейн стоял на носу, вглядываясь в приближающийся берег. Горы Омана, тёмные и величественные, отражались в зеркальной глади воды. Здесь не было дворцовой духоты Самарры. Здесь пахло солью, сушёной рыбой и настоящей СВОБОДОЙ.
— Ну что, соколёнок, — Абу Лейс положил тяжёлую руку на плечо юноши. — Мы дома. Но помни: в этом порту у визиря ушей не меньше, чем в Багдаде. Держи свой футляр ближе к сердцу, а язык за зубами.
Зейн посмотрел на капитана. Его лицо, ещё недавно круглое и по-детски мягкое, теперь осунулось. Проступили резкие, волевые черты его отца, Халифа Мамуна.
— Я больше не боюсь его ушей, капитан. Пусть слушают. Теперь я знаю, что за моей спиной не только память о пепле, но и вся мощь этих вод.
Они сошли на берег в сумерках. В Маскате начинался праздник моря. Тысячи крошечных масляных ламп покачивались на волнах, создавая иллюзию, будто сами звёзды спустились в океан.
Зейн шёл по набережной, чувствуя под ногами твёрдую, надёжную землю. В этот миг он осознал: он больше не беглец. Он посланник самой судьбы.
К ним приблизился человек в простом белом ихраме. Только кинжал-джамбия, украшенный крупным жемчугом, выдавал его высокое положение. Это был Саид аль-Омани, старый друг Исхака.
— Вы привезли то, о чём говорилось в письмах? — спросил он, глядя Зейну прямо в глаза.
Зейн, не произнося ни слова, расстегнул ворот рубахи и показал край кожаного футляра. Омани медленно, с глубоким почтением склонил голову.
— Кровь Мамуна вернулась к морю. Идём, дитя. У нас мало времени. Визирь разослал приказ о твоём аресте даже сюда.
— Но здесь закон не прихоть визиря, — добавил Саид. — Здесь правит воля шейхов пустыни и капитанов моря.
В ту ночь Зейн впервые за долгое время спал без кошмаров. Ему снилась мать, Ариб. Она пела, и её голос был подобен шуму прибоя. Спокойному, но способному сокрушить любые скалы.
Мелодия в пустоту
В Самарре, в главном зале для приёмов, Халиф Мутасим метал громы и молнии. Его любимые соколы беспокойно бились в золочёных клетках, чуя ярость хозяина.
— Где мой визирь?! — орал Халиф, швыряя золотой кубок в стену. Драгоценное вино потекло по камню, как кровь. — Его нет уже три часа! Караваны из Багдада не пришли! Гвардейцы шепчутся по углам! Почему я узнаю новости от рабов, а не от своего первого советника?!
Ариб, сидевшая у подножия трона, медленно перебирала струны уда. Её музыка была едва слышной, похожей на шорох песка в песочных часах.
— Возможно, Повелитель, ваш визирь нашёл занятие поинтереснее, чем служение вашему величию, — тихо произнесла она.
Мутасим резко обернулся. Его лицо стало багровым.
— Что ты хочешь этим сказать, женщина? Ты что-то знаешь?
— Я знаю лишь то, что шепчут стены этого дворца, — Ариб подняла на него свои глубокие, полные печали очи. — А стены говорят, что тот, кто строит слишком много тайных ходов, в конце концов сам в них теряется.
— Посмотрите на себя, Мутасим, — продолжала она, и голос её окреп. — Вы окружили себя камнем, надеясь спрятаться от правды. Но правда — это не камень. Это песня. И она уже летит по всему Халифату.
— Замолчи! — Мутасим шагнул к ней, занеся руку, но вдруг замер.
В зал вошёл Турхан. Его доспехи были покрыты серой дорожной пылью, а взгляд был непривычно прямым, почти дерзким. Он не пал ниц, лишь коротко поклонился.
— Повелитель Правоверных. У меня дурные вести. В Багдаде бунт. Рынки закрыты. Гвардия в Самаррее требует жалованья немедленно, иначе завтра они не выйдут на караул.
Мутасим пошатнулся, словно от физического удара.
— Где ибн аль-Зайят?! Пусть немедленно откроет казну!
— Визиря нигде нет, Повелитель, — голос Турхана звучал ровно, как метроном. — Его канцелярия пуста. Его люди бегут. Говорят... говорят, он покинул город, забрав ключи от хранилищ.
Это была ЛОЖЬ. Турхан знал, что визирь где-то здесь, во дворце. Он сам видел Синана, выходящего из потайного коридора с лицом человека, совершившего праведный суд. Но сотник уже сделал свой выбор. Он решил дать Самарре сгореть, чтобы на её пепле выросло хоть что-то честное.
Ариб внезапно ударила по струнам. Мощный, торжествующий аккорд заполнил пространство.
— Слушайте, Мутасим! — воскликнула она. — Это звучит напоминанием по вашей гордыне. Самарра падает не от вражеских мечей, а от собственной гнили!
Халиф бессильно опустился на трон. Он выглядел старым и совершенно сломленным. В этот миг он понял: он остался один. Без денег, без верности, без будущего. И только голос Ариб продолжал звучать, напоминая ему о всём, что он безвозвратно потерял.
Последнее дежурство Синана
Архитектор Синан сидел в своей тесной каморке, глядя на чертежи великой мечети. Перед ним стояла чаша с самым дешёвым вином. Он знал: через час за ним придут люди Шуджи, чтобы убрать последнего свидетеля.
Он встал и подошёл к узкому окну. Отсюда был виден спиральный минарет Малвия. Его детище. Его шедевр.
— Прости меня, — прошептал он, касаясь ладонью холодной кладки. — Я строил тебя для вечности, а использовал для мести.
Синан достал из-под кровати небольшую жаровню с углями. Он не собирался ждать палачей. Он был зодчим и сам решил, когда его здание будет закончено.
В последний час к нему вернулись лица его семьи. Те, кого он любил до того, как его жизнь превратилась в чертёж.
— Я иду к вам, — сказал он, бросая в жаровню горсть сухой нафты.
Через мгновение комнату заполнил густой, белый дым. Синан лёг на кровать и закрыл глаза. Где-то далеко, в главном зале, Ариб пела свою последнюю песню. Песню о Самарре, которая скоро станет просто пылью на дорогах истории.
А в тайном переходе визирь Мухаммад ибн аль-Зайят продолжал в безумии скрести ногтями стену. Он не видел, как первая искра, вызванная падением жаровни Синана, весело побежала по фитилю, ведущему прямо к его ногам...
Заслужил ли визирь такую участь? Или Шуджа, со своей холодной жестокостью, оказалась еще страшнее своего врага? Пишите в комментариях, мне очень важно ваше мнение.