Глава 44. Жемчуг на дне бури
Призраки в пепле
Басра остывала мучительно долго. Дым над кварталом ювелиров наконец поредел, обнажив черные костяки домов, и город стал похож на израненного зверя, который забился в прибрежные камыши залива.
Огонь, разожжённый старым Исхаком, не просто сожрал мастерскую. Он выжег саму память о тихом убежище, где Ариб надеялась укрыть своего сына.
Ариб стояла у входа в то, что ещё вчера называла домом. Ноги по щиколотку утопали в серой, жирной золе. Она не плакала. Слёзы высохли ещё в ту страшную ночь, оставив на лице, покрытом копотью, лишь горькие соленые дорожки. В пальцах она до боли сжимала обгоревший обломок тигля, последнюю вещь, которую удалось нащупать среди руин.
— Он не мог просто исчезнуть, Масрур, — её голос прозвучал едва слышно, разбиваясь о тишину мёртвого квартала. — Старик Исхак не для того превратил себя в живой факел, чтобы Зейн погиб в нескольких шагах от порога.
Масрур, неподвижно стоявший за её спиной, пугал своим видом. Его кафтан превратился в лохмотья, на плече чернела повязка, сквозь которую просачивалась тёмная кровь после ночной схватки у канала.
Но взгляд оставался непоколебимым. В эту ночь в нём окончательно умер молчаливый слуга, а проснулся яростный воин, когда-то охранявший покой самого Халифа Мамуна.
— Мальчик на корабле, госпожа, — хрипло, но твёрдо отозвался Масрур. — Я видел своими глазами, как «Звезда Омана» вышла из канала и расправила паруса. Люди визиря опоздали. Те трое, что пытались перехватить ребёнка у пристани... они больше никому и ничего не расскажут в этом мире.
Ариб закрыла глаза. Тяжёлый, почти судорожный вздох облегчения вырвался из её груди.
— Значит, он в море. Одному Всевышнему ведомо, что ждёт дитя в Омане, среди суровых контрабандистов и ловцов жемчуга.
— Там он будет свободнее, чем в золотой клетке Самарры, — отрезал Масрур. — Турхан ищет его, но море не оставляет следов для копыт его коней. Полководец в ярости. Халиф ждёт наследника, а Турхан привезёт лишь отчёт о пожарище.
В этот момент к руинам примчался сам Турхан. Конь под ним был покрыт хлопьями мыла, а сам выглядел так, словно только что выбрался из самого пекла. Он спешился, но подойти к Ариб решился не сразу, стараясь не встречаться с ней взглядом.
— Госпожа, мои люди прочесали берег до самого горизонта. «Звезда Омана» ушла в открытый залив. Догнать её на наших тяжёлых судах невозможно.
Ариб медленно повернулась. Её взор был холодным и острым, словно лезвие дамасского кинжала.
— Ты проиграл эту битву, Турхан. Ты и твой Повелитель Правоверных. Вы искали наследника, а получили лишь горсть пепла. Скажи Мутасиму: его страх сжёг Басру, но он никогда не сможет сжечь голос правды.
Турхан сжал кулаки так, что затрещала кожа перчаток.
— Мой приказ доставить вас в Самарру, госпожа. Живой или... — он осекся, не посмев закончить фразу. — Халиф не простит мне потерю мальчика. Вы поедете со мной. Немедленно. Басра больше не ваше убежище. Итах уже стягивает войска к Куфе, он уверен, что вы у него под боком.
— Я поеду, — Ариб гордо вскинула голову, и в этом жесте Турхан увидел ту самую женщину, которая когда-то покоряла сердца величайших мужей империи. — Но не как твоя пленница, каид. А как свидетельница вашего позора. Самарра строится на крови, и я хочу своими глазами увидеть, как треснут её стены под тяжестью ваших грехов.
Багдадская паутина
Пока в Басре оплакивали потери, вдова Халифа Буран принимала гостя в «Зале Жемчужного Дождя».
Это был не полководец и не чиновник, а глава гильдии купцов. Человек, чьи караваны незримыми нитями связывали Поднебесную с далёкой Андалусией.
— Скажи мне, Исхак ат-Таджир, — Буран неспешно разливала ароматный чай, настоянный на цветах апельсина. — Правда ли, что в порту Басры начались «волнения»? Мои люди шепчут о великом пожаре.
Купец низко склонился, его пальцы в дорогих перстнях нервно перебирали чётки из чёрного агата.
— Госпожа, визирь ибн аль-Зайят ищет что-то... или кого-то очень важного. Его наёмники ведут себя так, будто Басра захваченный византийский город. Торговля замерла. Мои капитаны боятся выводить судна из Шатт-эль-Араба.
Буран поставила тонкую чашку на стол. Звук фарфора о мрамор в тишине зала прозвучал резко, точно щелчок кнута.
— Визирь забыл, что Багдад и Басра — это сердце и лёгкие империи. Если он перекроет дыхание, Халиф Мутасим задохнётся в своей новой столице.
Она поднялась и подошла к резному окну, за которым шумели фонтаны.
— Слушай мой приказ. Отправь весть всем моим нахуда (капитанам судна) в заливе. Пусть ищут «Звезду Омана». Абу Лейс везёт груз, который дороже всех индийских пряностей и китайского шёлка. Если они увидят это судно, пусть обеспечят ему защиту, чего бы это ни стоило. Любой корабль, принадлежащий моему дому или моим союзникам, станет крепостью для этого маленького судна.
— Но визирь... — попытался вставить купец.
— Визирь всего лишь тень, которая исчезает, когда солнце стоит в зените, — ледяным тоном оборвала его Буран. — А я Буран бинт аль-Хасан. И я не позволю этим выскочкам из Самарры уничтожить то, что десятилетиями строили мой отец и мой покойный муж.
Она обернулась к нему, и в её глазах вспыхнул огонь вспыхнул огонь истинной дочери визиря.
— И ещё... Передай начальнику порта: я хочу, чтобы поставки мяса и масла для гвардии Мутасима задерживались. «Из-за поломки барж» или «нападения разбойников» . Придумай что-нибудь правдоподобное. Пусть воины посидят на сухом хлебе. Голодный человек быстрее начинает думать головой, а не хвататься за саблю.
Буран чувствовала: время Ариб на исходе. Если она не вмешается в эту игру сейчас, история сотрет имя её подруги со своих страниц так же легко, как смахивают дорожную пыль с подоконника.
Соль на губах
Зейн стоял на палубе «Звезды Омана», из последних сил вцепившись в грубый, пропитанный смолой канат. Корабль кренился, преодолевая яростное сопротивление волн.
Ветер, пахнущий солью и йодом, бил в лицо, выбивая из глаз непрошеные слёзы. Для мальчика, чьё детство прошло в тишине дворцовых садов купца, море казалось бескрайним, разъярённым чудовищем. Оно ревело, ударяя в борта, и пенилось, точно бешеное животное, стремясь поглотить хрупкое судно.
— Привыкай, малец! — прокричал Абу Лейс, наваливаясь на румпель. Его седая борода была белой от морской соли. — Здесь нет слуг, чтобы подносить тебе тапочки и сладости. Здесь твой единственный верный друг палуба под ногами и воля Всевышнего!
Зейн посмотрел на свои ладони. Кожа была стерта в кровь о пеньку, пальцы дрожали, но он не разжал хватку. Внутри него, где-то глубоко под рёбрами, рождалось новое, незнакомое чувство. Это был не страх. Это была холодная, твёрдая, как кремень, решимость.
Он вспомнил лицо старика Исхака в те последние минуты. Ту странную, светлую улыбку человека, который добровольно шагнул в огонь, чтобы подарить мальчику жизнь.
— Я не подведу его, — прошептал Зейн, и его слова мгновенно унёс шторм. — Я не просто песня, которую поёт моя мать. Я эхо великого имени.
Мальчик нащупал за пазухой кожаный футляр. В нём лежала личная печатка Халифа Мамуна. Чёрный опал, который, казалось, не отражал, а поглощал лунный свет.
Зейн понимал: этот камень его проклятие и его единственная сила. Пока печатка у него, он не просто беглец. Он живое напоминание о том, каким должен быть истинный Повелитель Правоверных.
— Нахуда! — позвал он, стараясь перекричать рёв ветра. — Когда мы будем в Омане, научите меня всему! Как управлять этим кораблём, как сражаться на саблях, как выживать в пустыне!
Абу Лейс оглянулся на него и коротко хохотнул. В этом смехе не было насмешки только суровое одобрение моряка.
— Ты сначала доживи до Омана, львёнок. В этих водах рыщут не только бури, но и пираты, которых прикармливает твой визирь. Но если дойдём... клянусь, ты быстро забудешь, как пахнут розы в садах, где ты вырос. Теперь ты будешь пахнуть сталью и штормом!
Зейн молча кивнул. Он смотрел на горизонт, где небо сливалось с водой в одну серую бездну. Путь домой будет долгим. Но теперь он знал, ради чего стоит бороться.
Ради матери, чей голос сейчас, возможно, дрожал от боли в руках Турхана. Ради Исхака. Ради правды, которая всегда горчит на губах, точно морская вода.
Каменная петля Самарры
Самарра росла, пожирая пески. Великая мечеть уже обретала свои контуры, и спиральный минарет поднимался к небу, точно гигантское копьё, брошенное в богов.
Но внутри строящегося дворца аль-Джаусак воздух был пропитан не радостью созидания, а липким, удушливым страхом.
Зодчий Синан работал в тайном переходе, который требовала обустроить Шуджа. Он устанавливал массивную каменную плиту, скрывающую лаз. Механизм был хитроумен и опасен. Рядом суетился его помощник, Хасан, молодой парень из персов, который ещё не понимал, в какую бездну они заглядывают.
— Устад (мастер) Синан, зачем здесь это углубление? — спросил Хасан, указывая на нишу в стене, о которой так настойчиво просил визирь. — Оно же ослабляет всю кладку.
Синан обернулся. Его лицо в неверном свете факела казалось маской покойника.
— Меньше спрашивай, Хасан. В этом городе даже у камней есть уши. А ниши... ниши здесь имеют глаза. Продолжай затирать швы. И помни: то, что мы строим здесь под покровом ночи, не должно существовать при свете дня.
В этот момент в глубине коридора послышались тяжёлые, уверенные шаги. Синан вздрогнул. По проходу шел визирь Мухаммад ибн аль-Зайят в сопровождении двух безмолвных телохранителей. Он двигался неторопливо, и его узкие глаза-щелочки внимательно изучали каждый дюйм свежей кладки.
— Прекрасно, зодчий, — визирь остановился прямо у той самой ниши. — Ты исполнил всё в точности. Отсюда будет слышен каждый вздох в покоях императрицы. Самарра должна быть для меня прозрачной, как горный хрусталь.
Синан поклонился, отчаянно стараясь скрыть дрожь в руках.
— Но господин... госпожа Шуджа может обнаружить...
Визирь усмехнулся. В этой улыбке было столько яда, что Синану захотелось зажмуриться.
— Шуджа слишком увлечена своими мелкими интригами. Она наивно полагает, что управляет Халифом через его постель. Но она забыла простую истину: Халиф — это власть, а власть прежде всего информация. Когда я посажу сюда своего человека, судьба матери наследника окажется в моих руках. Один неверный жест, и она повторит участь Ариб.
Ибн аль-Зайят подошел к Синану почти вплотную и вкрадчиво прошептал.
— Ты ведь понимаешь, мастер, что теперь ты часть этого секрета? А секреты, как и фундаменты дворцов, надёжнее всего хранятся тогда, когда они замурованы глубоко под землёй.
Синан похолодел. Намек был ясен: визирь не оставит его в живых, когда стройка завершится. В этом городе люди были таким же расходным материалом, как жжёный кирпич.
— Я закончу всё в срок, господин, — выдавил он из себя, низко опуская голову.
Когда визирь ушел, Синан вернулся к плите. Но теперь его движения стали иными, быстрыми, лихорадочными. Он начал менять положение стопорных камней в механизме.
Он строил ловушку для визиря, используя те самые указания, что дала ему ранее Шуджа. Если ему суждено погибнуть, он заберёт своих мучителей с собой, превратив этот потайной ход в их общую гробницу.
***
Самарра, город-мечта, превращалась в гигантский лабиринт мести. Строительство не прекращалось ни на час. Синан сидел в своей хижине среди чертежей. Его глаза впали, а лицо осунулось от постоянного напряжения. Он только что завершил проект того самого тайного лаза в покоях Шуджи. Теперь он владел тайной, которая весила больше, чем его голова.
В дверь вошли без стука. Шуджа. Она была одна, скрыв лицо простым тёмным платком.
— Ты закончил, Синан? — её голос прозвучал как шелест змеи в сухой траве.
Зодчий вскочил, случайно опрокинув чернильницу. Чёрное пятно медленно расплывалось по пергаменту, точно тень грядущей беды.
— Госпожа... Да, почти. Но визирь... он тоже проявлял интерес к этим стенам.
Шуджа замерла. Её тонкие пальцы коснулись края стола.
— И что же хотел наш «Масленщик»?
— Он приказал сделать нишу... для лазутчика. Внутри вашего потайного хода, — прошептал Синан. Он понимал, что предает визиря, но страх перед этой женщиной был острее.
Глаза Шуджи на мгновение вспыхнули яростью, но она мгновенно подавила её. Она ласково, почти нежно коснулась щеки архитектора, и Синан содрогнулся от холода её кожи.
— Ты молодец, что открыл мне правду. Визирь затеял опасную игру, забыв, кто кормит его амбиции. Послушай меня внимательно, Синан. Сделай эту нишу.
Она наклонилась к самому его уху:
— Но сделай так, чтобы вход в неё закрывался только снаружи. И навсегда. Если кто-то решит там спрятаться, он должен остаться в этих стенах до тех пор, пока сама Самарра не превратится в пыль.
Синан смотрел на неё с нескрываемым ужасом. Он понял, что строит не дворец, а гигантский склеп, где каждый кирпич замешан на заговоре.
— Госпожа, я всего лишь строитель...
— В Самаррее нет «просто строителей», Синан. Здесь каждый, либо охотник, либо добыча. И ты только что выбрал свою сторону. Продолжай работу. Если визирь спросит, ты верен ему до гроба. Но помни: если ты ошибёшься хоть на палец в моей кладке, ты первым испытаешь надёжность своего «наблюдательного пункта».
Шуджа исчезла в ночи так же стремительно, как и появилась. Синан остался один. Он посмотрел на свои ладони. Они были белыми от извести, но ему казалось, что они по локоть в крови.
Самарра росла, величественная и прекрасная под светом луны. Но под её фундаментом уже сплетались в клубок змеи, готовые нанести смертельный удар.
Синан еще не знал, что завтра на рассвете первый камень минарета окрасится кровью того, кто слишком много видел...
😊Спасибо вам за интерес к нашей истории.
Отдельная благодарность за ценные комментарии и поддержку — они вдохновляют двигаться дальше и дажем менять судьбу наших героев.