Глава 47. Танец на острие ятагана
Крещение солью и сталью
«Звезда Омана» содрогнулась всем своим деревянным телом. Зейну показалось, будто огромный морской джинн ударил кулаком в днище.
Гулкая дрожь прошла сквозь подошвы сандалий, отозвавшись ноющей болью в коленях. Преследователи настигли их. Хищная, узкая шумария впилась в борт судна абордажными крючьями, словно пустынный коршун, вонзивший когти в крыло зазевавшейся цапли.
— Не давать им подняться! Рубите канаты, сыны шайтана! — Ревел Абу Лейс. Его тяжёлое весло взлетало и опускалось, превратившись в сокрушительную палицу.
Зейн замер у мачты. Шершавая кора дерева больно впивалась в лопатки, но это помогало не упасть. В ладони жгло старый топорик. Тот самый, со сколами на лезвии, насквозь пропитанный запахом машинного масла и въедливой ржавчины.
Страх, который ещё мгновение назад липким комом перекрывал дыхание, вдруг лопнул. На его место пришёл странный, звенящий холод. Мир вокруг стал удивительно чётким.
Мальчик видел, как на палубу прыгают люди в серых одеждах. Это не были просто пираты. Плотная ткань, выверенные движения. Воины визиря, надевшие маски разбойников. Лица скрыты куфиями, лишь глаза. Злые, жадные, лихорадочно блестящие, выдавали их суть.
Один из них, грузный детина с уродливым шрамом, пересёкшим переносицу, приземлился прямо перед Зейном. Мужчина оскалился в самодовольной усмешке.
— Вот ты и попался, соколёнок. Визирь обещал за твою голову гору золотых динаров, но я, пожалуй, довезу тебя живым. Трон Самарры заждался своего «пленника».
Враг потянулся к Зейну, намереваясь схватить его за шиворот, как непослушного щенка. Но тело мальчика сработало само.
«Не бойся веса камня, бойся его неподвижности» — эхом пронеслись в голове слова Исхака.
Зейн не отступил. Он резко нырнул под локоть нападавшего, чувствуя кожей жар чужого тела. Взмах топорика пришёлся не по врагу, а по натянутому канату, удерживающему тяжёлый тюк с вяленой рыбой.
С хлёстким свистом груз обрушился вниз. Удар! И преследователь, не успев даже вскрикнуть, повалился с ног.
Зейн не медлил ни секунды. Сердце колотилось о рёбра, словно пойманная птица, но рука была тверда. Он прыгнул к борту и вонзил лезвие топора в деревянный планширь вражеского судна, прямо там, где крепился главный абордажный трос.
— Касим! Давай! — Сорванным голосом закричал он.
Старый матрос Касим мгновенно понял задумку. Ведро горящей смолы полетело на перекинутые мостки.
Вспыхнуло ядовитое, оранжевое пламя. Шумария дёрнулась, волна ударила в борт, и нападавшие, потеряв опору, с воплями посыпались в кипящую пену залива.
— Мал, да удал! — Абу Лейс оказался рядом, одним широким взмахом скидывая последнего врага за борт. — Ты спас нам правый борт, дитя!
Зейн тяжело дышал. Он смотрел на свои руки. Они были в крови. Своя? Чужая? Он ещё не осознавал.
В этот миг мальчик внутри него перестал существовать. Остался воин. За его спиной теперь была не только жизнь, но и печатка Халифа, и честь матери.
Он посмотрел на уходящую в туман шумарию и понял: дрожь в коленях исчезла. Навсегда.
Багдадская паутина
Буран бинт аль-Хасан принимала гостя, чьё имя в Багдаде старались не произносить вслух без крайней надобности.
Старый Ибрагим, глава гильдии менял, был подобен тени: тихий, незаметный, но знающий цену каждой пылинке на торговых путях Халифата.
Они расположились во внутреннем дворике. Аромат цветущего жасмина здесь смешивался с горьким, тяжёлым духом дорогого табака.
— Госпожа, вы просите о безумии, — Ибрагим покачал головой, поправляя очки в тонкой золотой оправе. — Перекрыть поставки серебра в Самарру, значит вызвать ярость самого Повелителя Правоверных.
Буран не спеша подняла медный кофейник. Тёмная, густая струя кофе наполнила чашку менялы.
— Не Халифа, Ибрагим. Гнев визиря, — её голос был спокойным, как гладь пруда перед бурей. — Мутасим не заметит, как его казна превратится в черепки, пока он любуется новыми минаретами. А вот визирю станет нечем платить тюркским наёмникам. Ты ведь помнишь, что случается с хозяином, который перестал кормить своих псов?
Меняла замолчал, наблюдая, как в фонтане медленно кружится лепесток розы.
— Они его разорвут, — едва слышно проговорил он.
— Именно. И я хочу, чтобы ты пустил слух: визирь ибн аль-Зайят прячет золото Халифа в личных подвалах, пока гвардейцы жуют черствые лепешки. Пусть каждый воин в Самарре поверит, его жалованье превратилось в новые шёлковые халаты нашего «Масленщика».
— Это игра со смертью, госпожа Буран. Визирь нанесёт ответный удар.
— Его удар придётся по пустоте. — Буран поднялась. На фоне заходящего солнца её высокая фигура казалась изваянием из тёмного базальта.
— Мои караваны уже в Омане. Склады в Багдаде полны. А Самарра... Самарра — это костёр, которому не хватает дров. И я только что запретила их подвозить.
Она вынула из складок платья записку, скреплённую алым воском.
— Отправь это Арифе. Пусть кайна Багдада завтра поют о «Жадном визире и пустом котелке». Песня — это ветер, Ибрагим. А ветер раздувает пожары быстрее, чем любая нафта.
Меняла склонился в глубоком поклоне. Он чувствовал: перед ним не просто богатая вдова. Перед ним стояла истинная правительница, управляющая миром при помощи невидимых нитей судьбы.
Тень в нише
Визирь Мухаммад ибн аль-Зайят ощущал, как власть ускользает сквозь пальцы, словно сухой песок.
Вести из Басры жгли сердце: «Звезда Омана» скрылась, мальчишка жив, наёмники позорно бежали. Каждый такой отчёт был подобен хлёсткому удару бича по его самолюбию.
Этим вечером он пошёл на риск. Визирь лично занял место в тайной нише за стеной покоев Ариб. Ему требовался рычаг. Хоть что-то, что заставит Халифа сомневаться в своей любимице.
Стены тайного лаза были холодными, пахли сырой известью и старой пылью. Архитектор Синан не солгал: звук из комнаты доносился так отчётливо, будто визирь стоял за спиной певицы.
— Твоё сердце сегодня далеко, Ариб, — раздался усталый голос Мутасима.
Визирь прильнул к слуховому отверстию, боясь пошевелиться.
— Мои песни не находят пути в ваше сердце, Повелитель, — голос Ариб звенел, как дорогая сталь. — Вы ищете в них покоя, но как может быть спокоен тот, кто сам поднёс факел к своему дому?
— Опять ты о Басре? — Послышался звон кубка о мрамор стола. Мутасим тяжело вздохнул. — Я Халиф. Я обязан быть твёрдым. Визирь уверяет, что твой сын — это знамя, под которым соберутся все бунтовщики мира.
— Визирь видит врагов даже в зеркале, потому что сам враг всему живому, — пальцы Ариб коснулись струн уда, извлекая тревожный, рваный звук.
— Послушайте эту мелодию, Мутасим. Я назвала её «Тень на стене». Она о человеке, который возомнил себя великим охотником, но на деле оказался лишь крысой, затаившейся в щели.
Ибн аль-Зайят вздрогнул. Ему почудилось, что Ариб смотрит прямо на него сквозь толщу камня. Ладони мгновенно стали мокрыми.
— Странные у тебя сегодня речи, — Мутасим невесело усмехнулся. — Пой. Я хочу забыть о ропоте гвардии, о пустой казне и этом вечном запахе пыли.
Ариб запела. Это была старая легенда о Вавилоне. О царях, строивших башни до самых звёзд и погребённых под их обломками. Каждое слово сочилось ядом. Она пела о предательстве, которое свило гнездо в самом сердце дворца.
Визирь чувствовал, как кружится голова. Воздуха в тесном лазе становилось всё меньше.
А если Синан ошибся? Если дверь заклинит?
Вдруг Ариб замолчала.
— Слышите, Повелитель? — прошептала она. — Кажется, за стеной скребётся крыса. Или это совесть вашего визиря пытается найти выход?
Мутасим рассмеялся. Громко, раскатисто.
— Ты бредишь, Ариб. Здесь только мы. Стены Самарры надёжны.
Визирь прижался лбом к холодному камню. Его охватил первобытный, животный ужас. Он оказался в ловушке собственного коварства. Тот, кто жаждал абсолютной власти, теперь был заперт в тесной щели, вынужденный слушать насмешки женщины, которую считал своей рабыней.
Выбор сотника
Турхан сидел в казарме тюркской гвардии, не сводя глаз с огарка свечи. Перед ним на грубом столе лежали два письма.
Первое, официальный приказ из канцелярии визиря: «Найти и уничтожить любого, кто связан с семьёй ювелира Исхака».
Второе, крошечный лоскут пергамента, пахнущий розовой водой. Почерк был летящим, женским: «Турхан, ты видел пепел Басры. Не дай этому пеплу засыпать твою душу. Твой меч создан защищать жизнь, а не служить смерти».
Он узнал руку Ариб. Как она смогла передать это? Через верного Масрура? Или кто-то из его собственных воинов уже служит ей?
В казарму стремительно вошёл Ахмет, его помощник. Лицо молодого воина было хмурым.
— Сотник, люди на пределе. На ужин снова подали гнилую чечевицу. Лошади слабеют на глазах. Визирь обещал жалованье ещё три дня назад, но казначеи делают вид, что нас не существует. Говорят, Багдад перекрыл поставки.
Турхан медленно поднял взгляд.
— И что говорят воины?
— Говорят, что Мутасим забыл о тех, кто держит его трон. Что он слушает только свою певицу и этого хитрого «Масленщика». Солдаты хотят вернуться в Багдад. Там хлеб пахнет хлебом, а не песком и безнадёгой.
Турхан взял письмо визиря и медленно поднёс его к пламени свечи. Край бумаги почернел, скрутился и осыпался серым прахом.
— Слушай меня, Ахмет. Мы, воины Халифа, а не цепные псы визиря. Если ибн аль-Зайят не способен накормить людей, он не достоин ими командовать. Завтра на рассвете объяви: мы больше не выполняем тайные приказы из канцелярии. Только личные повеления Повелителя Правоверных.
— Но визирь... — Ахмет осёкся под тяжёлым взглядом сотника.
— Визирь — это тень, которая исчезнет с первыми лучами солнца. А нам пора смотреть правде в глаза. Иди. И проследи, чтобы у Ариб всегда была свежая вода и лучшая еда. Она, единственная в этом проклятом городе, кто не лжёт.
Когда Ахмет вышел, Турхан тяжело опустился на скамью. Он понимал: это государственная измена. Но на душе впервые за долгое время стало удивительно легко.
Он выбрал сторону. Сторону певицы и её сына. Сторону жизни.
Последний кирпич Синана
Синан стоял на строительных лесах великой мечети. Перед ним высился спиральный минарет Малвия, уходящий в самое небо.
Ветер трепал его потрёпанный халат. Лицо архитектора, покрытое слоем цементной пыли, напоминало маску древнего божества, созерцающего гибель цивилизации.
Его работа в тайном переходе была завершена. Он выполнил просьбу Шуджи. Но Синан не был бы великим мастером, если бы не добавил что-то от себя.
В глубине механизма он спрятал медную трубку, соединённую с резервуаром нафты, которую тайно вывез из горящей Басры. Стоит блоку упасть — искра от удара камня о камень подожжёт фитиль.
— Господин архитектор! — снизу истошно кричал посыльный. — Визирь требует вас! Он... он заперт в переходе! Механизм заклинило!
Синан медленно, едва заметно улыбнулся. План сработал гораздо быстрее, чем он рассчитывал. Визирь, в своей жадной погоне за чужими секретами, сам захлопнул за собой капкан.
— Передай, что я сейчас буду, — отозвался Синан, не торопясь спускаться. — Мне нужно лишь собрать инструменты.
Он спускался по деревянной лестнице, и каждый его шаг был наполнен тихим торжеством. Архитектор не собирался открывать дверь.
Он готовил визирю «небольшой сюрприз», о котором тот будет помнить до самого конца своей, теперь уже очень недолгой, жизни.
Самарра, город гордыни и пыли, начала пожирать своих создателей. В небе уже кружили стервятники, чувствуя скорую добычу.
А в Багдаде Буран бинт аль-Хасан подняла чашу за успех своей тихой войны, зная: финал этой истории будет написан не золотом, а огнём.
😊Спасибо вам за интерес к нашей истории.
Отдельная благодарность за ценные комментарии и поддержку. Они вдохновляют двигаться дальше, и возможно меняют судьбу героев.