Стоя на крыльце деревянного дома, Михаил Афанасьевич прищурился, глядя на далекие сопки. Воздух был прозрачен, по-осеннему сух и холоден. Где-то там, в нерчинских горах, лежали рудники, которые двадцать лет назад сделали его богатым. Или не сделали, ведь счастья они точно не принесли.
Начиналось все хорошо. Он помнил тот апрельский день 1757-го года. Тридцать один год Михаилу тогда было, не больше. Молод еще, полон сил и планов. Пришел крестьянин Андрей Лопатин: «Пойдемте, Михайло Афанасьич, в компанию. Рудное дело затеем. Заводской командир Клеопин обещает поддержку - и порох даст, и инструменты».
И пошли. Торговля пушниной и перевозка грузов дело хорошее, но ему хотелось большего.
Уже через год после первого договора с горной администрацией первые возы руды потянулись на Нерчинские заводы. А через год на границе с Китаем они с Лопатиным нашли новое месторождение. Руды оказались богатейшими, с высоким содержанием серебра.
Начальник Нерчинских заводов Василий Иванович Суворов сразу разглядел, какое это сокровище для казны. В 1763 году он пошел с ходатайством к Екатерине Второй и просил передать рудники Сибирякову и его потомкам в вечное владение. Императрица согласилась. Год за годом Михаил Афанасьевич увеличивал поставки. В один только семьдесят второй год из его руд выплавили больше двухсот восьмидесяти пудов серебра. Почти пять тонн!
Сибиряков не привык довольствоваться малым. Поставлять одну руду ему казалось невыгодным, и он решил построить собственный завод для выплавки. Назвал его Воздвиженским в честь праздника Воздвижения Креста Господня.
Завод вышел добротный. Печи сложили как надо, мехи поставили исправные, работников набрали знающих. Михаил Афанасьевич с утра до вечера пропадал на заводе: проверял печи, советовался с мастерами, сводил счета в конторе. Серебро лилось если не рекой, то вполне исправно. Возами в столицу везли тяжелые блестящие слитки.
Все шло своим чередом, пока в семьдесят пятом году не начались проблемы. Пришел управляющий с скорбным лицом:
- "Михайло Афанасьич, беда. Завод у нас отбирают".
- "Как так отбирают? На каком основании?"
- "Да кто ж его знает. Говорят, казне нужнее".
Завод отобрали. Без разговоров и внятных объяснений. Мол, казна выше закона. А купец, пусть и именитый, но человек маленький. Захотим вернем, захотим - нет.
Михаил Афанасьевич не из робких был. Подался в Сенат с жалобой. Писал бумаги, пытался доказать свою правоту. Чиновники сенатские жалобу его в Берг-коллегию переправили - той, мол, виднее, горным делом она ведает. А там тянули. Годы шли.
В восемьдесят втором вернули. Но рудники были затоплены, рабочие разбежались, а оборудование пришло в негодность. Холодные печи, порванные мехи, словом, завод выглядел так, будто по нему прошла буря.
- Восстановим, Михайло Афанасьич, - утешал управляющий. - Вы человек не промах. Справлялись и не с таким.
Семь лет простоя. Торговые дела запущены, связи потеряны. Требовалось откачать воду из рудников, починить оборудование и нанять людей. На все нужны были средства.
Он сумел. К восемьдесят седьмому году Воздвиженский завод снова задымил и дал пятнадцать с лишним пудов серебра. Не так много, как прежде, но производство ожило. За открытие серебросодержащих приисков, за усердие и прибыль казне государыня императрица пожаловала Михаила Афанасьевича дворянским званием.
Это было признание. Отец Афанасий, простой байкальский рыбак, о таком и не мечтал. Но радости звание не принесло: новоиспеченный дворянин Сибиряков был близок к банкротству. Завод еле дышал, долги росли.
В восемьдесят девятом пришлось писать прошение в Кабинет Ее Императорского Величества. Он просил пятьдесят тысяч рублей взаймы, предлагал завод с рудниками в залог. Обеспечение выглядело солидным, но выдали только четырнадцать тысяч. Этого едва хватило на текущие нужды, о полном восстановлении производства речи не шло.
Ситуация была непростой: владеть богатейшими рудниками, но не иметь средств на их разработку.
По ночам Михаил Афанасьевич не спал, слушая, как ветер воет в трубе, и думал, что если бы в семьдесят пятом не отобрали завод... Успел бы накопить, укрепиться, расширить дело. Но семь лучших лет были потеряны.
Он не сдавался до самой смерти, до девяносто девятого года. Пытался поднять завод, искал деньги. Даже после получения дворянства оставался на службе: его избирали то городским головой, то заседателем в суде.
Род Сибиряковых он основал крепкий. Сын Ксенофон Михайлович стал первым иркутским городским головой, собрал библиотеку и вел летопись города. Внук Михаил Александрович открыл золотые прииски, основал город Бодайбо и нажил миллионы. Праправнук Александр Михайлович снаряжал полярные экспедиции, строил университеты и открывал школы по всей России.
Начало положил упрямый купец, искавший серебряные жилы в Нерчинских горах. Он находил и терял, всю жизнь двигаясь по этому кругу.
Главное богатство Михаила Афанасьевича оказалось не в рудниках, а в детях. Он передал им упорство, деловую хватку и нежелание мириться с несправедливостью. Пусть завод отобрали, денег не дали, и всю жизнь он балансировал на грани разорения, но дело начал и фамилию прославил.
В конце жизни, в девяносто восьмом или девяносто девятом году, когда силы почти оставили его, он иногда выходил на крыльцо иркутского дома. Стоял, опираясь на палку, и смотрел туда, где за тысячи верст лежали его рудники, его завод, его несбывшаяся мечта.
- Не вышло, - шептал он.
Михаил Афанасьевич ошибался. Запомнили его не по заводу и не по серебру, а как основателя одной из самых знаменитых купеческих династий Сибири. Рода, который почти полтора столетия служил России.
Завод был только началом. Фундаментом большого здания, которое достроили потомки.
Михаил Афанасьевич Сибиряков скончался в 1799 году. Воздвиженский завод вскоре после его смерти прекратил работу. Но род Сибиряковых продолжался еще больше ста лет, дав России выдающихся предпринимателей, меценатов и исследователей. Последним из знаменитых представителей династии стал Александр Михайлович Сибиряков, умерший в эмиграции в Ницце в 1933 году. Его именем названы остров в Карском море и ледокол.