Я ТЕБЕ НЕ ВЕРЮ

«Об этом надо опубликовать в печати», - сказала Зинаида Гавриловна, глядя на Сталина. Тот стоял в дверях спальни, за его спиной маячили Молотов и Жданов. — «Опубликуем, что умер от разрыва сердца». — «Никто этому не поверит». — «Почему не поверят? Все знали, что у него больное сердце, и все поверят». Так решилась судьба не только наркома Серго Орджоникидзе, но и его вдовы, которой предстояло молчать двадцать лет. В общем давайте разбираться, кем вообще был человек, которого 19 февраля 1937 года оплакивала вся страна, а газеты вышли в траурных рамках...

В книге «Почти серьёзно» есть фраза, мимо которой легко проскочить: «Не могу сказать, что я отношусь к храбрым людям. Нет, мне бывало страшно». Это написал человек, прошедший Финскую и Великую Отечественную, был контужен, не раз оказывался на волосок от гибели. Человек, которого сто пятьдесят миллионов зрителей знали как весёлого клоуна. Две войны и семь лет в солдатской шинели, да ещё три медали (одна из них, «За отвагу», давалась за личное мужество в бою), и обо всём этом он предпочитал не распространяться...

«Я сама выбрала свой жизненный путь, я была дочерью для своего отца», - говорила Майя Каганович в редких интервью. После опалы отца от неё ушёл муж, оставив с двумя детьми. Она не жаловалась. Тридцать лет кормила и стирала, водила полуслепого старика на прогулки, готовила к печати четырнадцать тысяч страниц его воспоминаний. Старик пережил жену, брата, приёмного сына, всех товарищей по Политбюро, и в последний час рядом был единственный человек, который от него не отрёкся. Но прежде, читатель, перенесёмся на сто лет назад, в деревню с чудным названием Кабаны...

Он не знал нот, называл их «чаинками», потому что на бумаге они казались ему рассыпанным чаем. Не имел сильного голоса, а коллеги за глаза звали его «шептуном». Но именно этот шёпот заставлял вставать целые залы, и боевые маршалы, которым по должности не положено плакать, тайком вытирали глаза. Из более чем восьмидесяти песен, которые он исполнил, половину заставил переписать под себя, не зная ни единой ноты. В истории советской эстрады не было фигуры более странной и более необъяснимой, чем Марк Бернес...

Своих детей она назвала Светланой и Василием. Точно так же, как звали детей Сталина. Никакого совпадения тут не было, обычный расчёт. Екатерина Тимошенко хотела, чтобы весь мир видел, что она часть главной семьи страны. Светланы не стало в сорок два, Василия - в двадцать три. Из троих детей маршала одного ждала тихая генеральская старость, другого ждало горе, которое он перенёс молча, а третью, старшую, словно затянуло в воронку, из которой она так и не выбралась. Читатель, надеюсь, простит мне, что разматывать эту историю придётся не с начала...

В 2012 году ФБР рассекретило досье на некую Лану Питерс из штата Висконсин. Толстая папка, десятилетия слежки, а объект наблюдения к тому времени доживал последние годы в доме престарелых, питаясь на государственное пособие. Под именем «Лана Питерс» скрывалась Светлана Аллилуева, единственная дочь Сталина. Примерно в те же годы в Москве журналисты Би-би-си уговорили сняться в документальном фильме другую «кремлёвскую принцессу», Галину Брежневу. Уговорили за несколько бутылок шампанского. Бывшая хозяйка полмосковских ювелирных магазинов едва держалась перед камерой и засыпала на диване...

Летом 1937-го из квартиры на Милютинском переулке выводили женщину с чемоданом. За руку она держала восьмилетнего мальчика, рядом ковыляла пожилая мать. Ещё три месяца назад в этих комнатах принимали наркомов, а перед подъездом стоял автомобиль с личным шофёром. Теперь вместо автомобиля у подъезда ждал «воронок». Женщину звали Ида Авербах, её мужем был Генрих Ягода, человек, которого боялась вся страна. А ведь совсем недавно в квартире по Милютинскому переулку, дом 9, жизнь была устроена на совершенно иной лад...

«Что же вы хотите получить взамен за столь щедрый дар?» - спросил советский полпред, когда русский граф в старомодном пиджаке положил перед ним на стол чек на 225 миллионов золотых франков. «Наградой для меня будет советский паспорт и возможность вернуться на Родину», - ответил граф. Полпред помолчал. Он видел в Париже немало бывших, которые приходили просить денег. Но чтобы приносили? такое случилось впервые! Этот разговор состоялся в январе 1925 года в советском полпредстве в Париже. Человеком...

Его называли одним из самых мягких и деликатных людей в высшем командовании. Жуков, не склонный к комплиментам, отмечал его такт. Сталин доверял ему, а подчинённые знали, что Василевский никогда не повысит голос, и вот этот тихий, интеллигентный человек совершил поступок, в котором, казалось бы, меньше всего можно было заподозрить именно его. Он бросил собственного отца, осознанно, добровольно, на двадцать лет. Об этой истории в советское время молчали. В сборнике «Люди бессмертного подвига» (Политиздат, 1965 год) о родителях маршала сказано ровно ничего...

Маршал Конев славился железным характером. Подчинённых, по воспоминаниям генерала Штеменко, «буквально вгонял в пот». Мог отчитать генерала так, что тот выходил из штаба белый. Ставку не боялся, со Сталиным спорил. Казалось бы, такой человек и в семейных делах должен был рубить сплеча. Бросил первую жену, забыл детей, завёл новую семью, и точка. Так писали о нём потом, так думали многие. Вот только всё было ровно наоборот. Но прежде чем рассказать, как оно было на самом деле, начну с одного забавного эпизода...

В феврале 1935 года на стол Молотова легло очередное письмо из Ленинграда. Председатель Совнаркома пробежал глазами первые строки, поморщился и размашисто написал наискосок: «Т. Сталину. Сегодня СНК получил новое чепуховое письмо академика Павлова». В том письме восьмидесятипятилетний старик требовал вернуть из ссылки незнакомых ему людей и называл советскую власть «режимом террора». Любого другого за такие слова ждала бы высшая мера, но Павлов не был «любым другим». Слово «чепуховое» стоит оценить отдельно...

Зимой 1920-го в Кунцевском приюте дети угасали по нескольку человек в день. Почти трёхлетняя Ирина Эфрон просила «чаю» - больше она ничего не просила, потому что другие слова забылись от недоедания. Мать не приехала ни разу за последний месяц. Мать была в Москве, выхаживала старшую дочь, любимую. А когда случайно узнала, что младшей не стало, проститься не поехала. В дневнике записала: «Иринин уход для меня так же ирреален, как её жизнь». Эту женщину звали Марина Цветаева, и через двадцать один год жизнь выставит ей такой же точно счёт...