Марина нервно барабанила пальцами по кожаной оплетке руля. Дорога до поселка, где жил отец, занимала от силы сорок минут, но сегодня каждый километр казался пыткой. Рядом на пассажирском сиденье дремал Гена, ее муж, причмокивая во сне губами. Его спокойствие раздражало Марину едва ли не больше, чем пробки на выезде из города.
— Ты можешь хотя бы сделать вид, что тебе не всё равно? — не выдержала она, резко дернув руль, объезжая яму.
Гена встрепенулся, поправил очки и виновато моргнул.
— Марин, ну чего ты завелась? Ну женился дед, дело житейское. Ему семьдесят два, скучно одному в таком доме.
— Скучно?! — Марина чуть не задохнулась от возмущения. — Гена, ты идиот или прикидываешься? Ему семьдесят два, а ей — тридцать пять! Она же его доит, как корову. Ты видел этот браслет у неё на руке в прошлый раз? А машину новую? Это всё мамины деньги, между прочим. То, что мы с тобой должны были получить. А теперь эта… медсестричка, прости господи, всё к рукам приберет.
Отец Марины, Виктор Петрович, всю жизнь был человеком жестким, хватким. В девяностые он поднял строительный бизнес, потом удачно инвестировал, и к старости обладал состоянием, которое позволяло не только безбедно жить, но и содержать огромный загородный дом с садом, штатом прислуги и, как выяснилось полгода назад, молодой женой.
Мама умерла три года назад. Угасла быстро, страшно, от онкологии. Марина тогда, честно сказать, в больнице появлялась редко — у нее был сложный период на работе, потом отпуск в Турции, который нельзя было отменить, потом ремонт в квартире… В общем, было не до того. Отец тогда нанял какую-то сиделку из частного агентства, а после похорон вдруг объявил, что эта самая сиделка, Елена, переезжает к нему. А месяц назад они расписались.
Машину Марина припарковала у массивных кованых ворот с такой злостью, будто хотела их протаранить.
Их встретила тишина. Дом, обычно наполненный звуками, казался сонным. Дверь открыла сама Елена. Невысокая, в простом домашнем платье, без макияжа, с тугим пучком русых волос на затылке. Она совсем не походила на роковую хищницу, какую рисовало воображение Марины, и от этого становилось еще тревожнее. «Тихие омуты самые опасные», — пронеслось в голове у дочери.
— Здравствуйте, Марина Викторовна, Геннадий, — тихо поздоровалась Лена, опуская глаза. — Проходите. Виктор Петрович в зимнем саду, у рыбок.
— Сами найдем дорогу, не в гостях, — буркнула Марина, оттесняя мачеху плечом. Ей нестерпимо хотелось наступить этой мышке на ногу.
Отец сидел в плетеном кресле напротив огромного, во всю стену, аквариума. За последние полгода он сильно сдал: плечи осунулись, руки подрагивали, взгляд стал каким-то расфокусированным, блуждающим.
— Пап, привет! — громко, как глухому, крикнула Марина.
Виктор Петрович медленно повернул голову. На губах заиграла странная, почти детская улыбка.
— А, Мариночка… Приехала… А я вот тут наблюдаю. Смотри, какая красавица.
Он ткнул сухим пальцем в стекло. Там, среди густых зеленых водорослей и каменных гротов, лениво плавала огромная, с вуалевым хвостом, золотая рыба. Она была неестественно толстой, вальяжной и смотрела сквозь стекло выпуклыми, равнодушными глазами.
— Красивая, пап. Слушай, нам надо поговорить насчет дачи…
— Я назвал её Мариночкой, — перебил отец, не слушая. — В честь тебя, дочка.
Марина поперхнулась воздухом. Гена за спиной издал странный хрюкающий звук, пытаясь сдержать смешок.
— В честь меня? Рыбу? Пап, ты в своем уме?
— Ну а что? — Виктор Петрович с умилением смотрел на рыбину, которая как раз открывала рот, хватая корм. — Смотри, какая она… требовательная. Всё время кушать просит. И рот так открывает — ам, ам! И золотая вся, блестит. Дорогая рыбка, редкая порода. Капризная очень. Воду ей меняй, температуру держи, чуть что не так — кверху брюхом всплывает. Прямо как ты в детстве, когда тебе шубу не купили. Помнишь?
Лицо Марины пошло красными пятнами. Это было уже слишком.
— Папа, это не смешно! Я приехала поговорить о серьезных вещах. Ты переписал на Лену долю в компании? Мне звонил юрист, сказал, что готовятся какие-то документы. Ты понимаешь, что она тебя обдерет как липку? Ты посмотри на себя, ты же таблетки горстями пьешь, ты не соображаешь, что подписываешь!
В комнату бесшумно вошла Лена с подносом. Чай, печенье, лекарства.
— Виктор Петрович, пора принимать препараты, — мягко сказала она.
— Вон пошла отсюда! — взвизгнула Марина. — Оставь нас одних! Я с отцом разговариваю!
Лена даже не дрогнула. Спокойно поставила поднос на столик, поправила плед на коленях старика и посмотрела на Марину. В её глазах не было страха, только какая-то бесконечная, вековая усталость.
— Не кричите, Марина Викторовна. Ему нельзя волноваться. Давление.
— Я сама знаю, что ему можно, а что нельзя! Ты кто такая вообще? Приживалка! Думаешь, окрутила старика и всё теперь твое? Я тебя по судам затаскаю! Я докажу, что он недееспособен!
Виктор Петрович вдруг закашлялся, схватился за грудь. Лена мгновенно оказалась рядом, накапала что-то в стакан, поднесла к его губам. Старик пил жадно, проливая капли на рубашку.
— Вот видишь! — торжествующе, но с ноткой паники воскликнула Марина. — Ты его в могилу сведешь своими лекарствами! Папа, поехали домой. Ко мне. Мы тебе комнату выделим. Мишка съедет в общагу, будешь жить с нами. У нас уход будет нормальный, родной.
Виктор Петрович отдышался, посмотрел на дочь мутным взглядом.
— К тебе? В ту двушку, где ты даже балкон не разобрала за пять лет?
— Ну, мы расширимся… Продадим этот дом, купим всем хорошее жилье…
— Продадим… — эхом отозвался отец. — Всё продадим. И Мариночку продадим?
Он снова кивнул на аквариум. Рыба равнодушно висела в толще воды.
— Да сдай ты её в зоомагазин! Пап, не тяни время. Ты же видишь, я добра тебе желаю. Эта змея, — она ткнула пальцем в Лену, — она же ждет не дождется, когда ты коньки отбросишь.
Лена молча вышла из комнаты. Виктор Петрович закрыл глаза.
— Устала я, дочка. Голова кружится. Поезжайте. Я подумаю. Собери всех в субботу. Приезжайте на обед. Будет вам разговор. И юриста позову. Решим всё.
Всю неделю Марина жила как на иголках. Она уже мысленно делила наследство. Дом — миллионов семьдесят, не меньше. Квартиры в городе, счета, акции. Конечно, придется что-то отстегнуть этой выдре Лене, чтобы не воняла, но основной куш должен быть их. Они с Геной уже присмотрели таунхаус в элитном поселке.
В субботу они приехали первыми. Марина оделась во всё черное, строгое, чтобы подчеркнуть серьезность момента. Вскоре подтянулся и нотариус, старый папин знакомый, Аркадий Семенович. Он был непроницаем, только сухо кивнул и прошел в кабинет.
Обед накрыли в большой столовой. Стол ломился от закусок, но кусок в горло не лез. Виктор Петрович сидел во главе стола, непривычно прямой, в своем лучшем костюме. Лена сидела по правую руку от него, спокойная, как сфинкс.
— Ну что, родные мои, — начал отец, когда с горячим было покончено. Голос его звучал на удивление твердо, без старческого дребезжания. — Собрал я вас здесь, чтобы расставить все точки над «i». Чувствую, срок мой подходит. Не хочу оставлять свары после себя.
Марина подалась вперед, сжав салфетку. Гена перестал жевать.
— Я составил завещание, — продолжил Виктор Петрович. — И хочу огласить его сейчас, пока я жив и в здравом уме. Чтобы вы мне в глаза посмотрели, а не плевали потом на мою могилу.
Он сделал жест рукой, и Аркадий Семенович достал из портфеля папку.
— Марина, — отец посмотрел на дочь тяжелым, пронзительным взглядом. Тем самым, которым он когда-то смотрел на нерадивых подрядчиков, срывавших сроки. Куда делся дряхлый старик? Перед ними сидел хищник. Старый, шрамированный, но всё еще опасный лев.
— Я помню, как ты росла, Марина. Я всё тебе дал. Образование, квартиру, машину, стартовый капитал для твоего бизнеса, с которым ты благополучно прогорела. Я думал, ты повзрослеешь. Но когда мать умирала… где ты была?
— Пап, я же объясняла… — начала Марина, чувствуя, как холодеют руки.
— Молчать! — рявкнул отец так, что зазвенел хрусталь в серванте. — Я знаю, где ты была. Ты постила фотографии с пляжа. А Лена… Лена меняла твоей матери подгузники. Лена держала её за руку, когда она кричала от боли. Лена не спала ночами. Она была нам никем. Просто медсестра. А стала дочерью, которой у меня, как оказалось, нет.
В комнате повисла звенящая тишина. Слышно было только, как тикают старинные напольные часы.
— Вы думали, я из ума выжил? — усмехнулся Виктор Петрович. — Думали, старый дурак влюбился в молодуху и поплыл? Я, Марина, может и старый, но не слепой. Я весь этот цирк с «немощностью» разыгрывал последние полгода. Хотел посмотреть, есть ли в тебе хоть капля сострадания. Хоть грамм любви к отцу, а не к моему кошельку.
— Папа, это неправда… — прошептала Марина. Слезы обиды и страха подступили к горлу.
— Правда, дочка. Горькая, но правда. Ты приехала только тогда, когда испугалась, что деньги уплывут. Ты даже рыбу приревновала к наследству. Кстати, о рыбе.
Виктор Петрович взял паузу.
— Я завещаю тебе, Марина Викторовна Громова, самое дорогое, что у меня есть, по твоему мнению. Тот самый аквариум. И золотую рыбку по имени Мариночка. Забирай. Она твоя. Корми, люби, воду меняй. Это всё, что ты получишь.
— Что?.. — Марина побелела. — А дом? А деньги?
— А всё остальное движимое и недвижимое имущество, а также доли в бизнесе и банковские счета, — вступил нотариус, зачитывая документ, — переходят в собственность Благотворительного фонда помощи паллиативным больным и одиноким старикам «Надежда». Учредителем и бессменным директором которого назначается моя законная супруга, Елена Андреевна.
Марина вскочила, опрокинув стул.
— Ты не имеешь права! Я оспорю! Ты сумасшедший! Она тебя опоила!
— Сядь! — Голос отца был ледяным. — Справки о моей вменяемости приложены. Освидетельствование пройдено сегодня утром, комиссией из трех врачей. Попробуй оспорить. Нотариус всё заверил. Лена не получит эти деньги на личные шубы, Марина. Она будет управлять фондом. Мы с ней это обсудили еще до свадьбы. Она, в отличие от тебя, знает цену жизни и смерти. Она не просила у меня ни копейки. Я сам её уговаривал принять этот груз.
Лена сидела, опустив голову, и только сейчас Марина заметила, что по её щекам текут слезы. Не крокодиловы слезы актрисы, а тихие слезы человека, которому больно за чужую подлость.
— Ты всё переписал на фонд? — прохрипел Гена, впервые подав голос. — Вообще всё?
— Абсолютно. Лена будет получать зарплату управляющего. Достойную, но не такую, чтобы покупать яхты. Этот дом станет пансионатом для ветеранов труда. Я так решил.
— Ненавижу… — прошипела Марина. — Ненавижу тебя! И эту твою…
— Рыбку не забудь, — спокойно сказал Виктор Петрович, снова превращаясь в усталого старика. — Аквариум тяжелый, пусть Гена поможет вынести. И уезжайте. Воздух в доме чище будет.
Вынос аквариума был похож на трагикомедию. Гена, пыхтя и чертыхаясь, пытался выловить рыбу сачком, чтобы пересадить ее в трехлитровую банку, а Марина металась вокруг, выкрикивая проклятия. Золотая рыбка тестя испуганно билась о стекло банки, не понимая, почему её уютный мир рушится.
Когда машина дочери, наконец, скрылась за воротами, Виктор Петрович тяжело опустился в кресло. Лена подошла сзади, положила руки ему на плечи и начала разминать затекшую шею.
— Жестоко ты с ней, Витя, — тихо сказала она.
— Жестокость, Леночка, это бросать родителей умирать в одиночестве, — ответил он, накрывая её ладонь своей. — А это… это просто урок. Дорогой, но необходимый. Может, глядя на эту рыбу, она хоть что-то поймет. Хотя вряд ли.
— Тебе плохо? Валидол принести?
— Нет. Мне сейчас на удивление легко. Будто опухоль вырезали. Пойдем чаю попьем? Нормального, с лимоном. И обсудим проект реконструкции второго этажа под палаты. У нас много работы, Лена. Времени мало, а успеть надо много.
Лена улыбнулась — светло и открыто.
— Пойдем. Я варенье малиновое достала.
За окном ослепительно ярко светило предзакатное солнце, равнодушно провожая дорогую машину, увозящую обиду и злость. В доме оставались только двое людей, которых объединяло нечто большее, чем кровь или штамп в паспорте. Их объединяла общая цель и совесть.
А Марина… Марина еще долго будет смотреть на толстую золотую рыбку в своей тесной кухне и гадать: где же она совершила ошибку? И почему эта глупая рыба смотрит на неё с таким же снисходительным прищуром, как смотрел отец, подписывая себе приговор на одинокую, но честную старость.