Глава 15. Человек из тени
Багдад задыхался. Самум, жаркий ветер пустыни, ворвался в город еще на рассвете, высушив влагу в воздухе и превратив дыхание в пытку.
Воды Тигра, обычно могучие и быстрые, потемнели и отяжелели, словно расплавленный свинец, лениво омывая мраморные ступени дворцовой набережной.
Даже птицы смолкли, попрятавшись в резной листве платанов.
Жизнь во дворце Халифа замерла, подчиняясь тягучему ритму зноя, прерываемому лишь призывами муэдзинов к молитве.
Но тишина эта была обманчива. Как стоячая вода рождает омуты, так и дворцовое безмолвие скрывало под собой опасные течения.
Ариб аль-Мамунийя, ныне не просто любимая кайна Повелителя правоверных, но Поэт-Наставник Дома Мудрости, искала спасения в прохладных залах библиотеки.
Здесь, среди запаха старого пергамента, розового масла и чернильных орешков, ей дышалось легче. Улемы, седобородые знатоки хадисов и переводчики греческих трактатов, поначалу косились на женщину с удом, как на досадную помеху.
Теперь же, когда она цитировала забытые строки персидских хроник или спорила о тонкостях аристотелевской логики, их взгляды менялись. В них читалось уважение, смешанное с суеверным страхом: откуда у бывшей рабыни разум визиря?
Однако вечерами, когда она возвращалась в Павильон Ветров, уверенность таяла. Спину холодил липкий страх. Чей-то взгляд сверлил затылок.
Не завистливые взоры гаремных красавиц, к которым кожа давно привыкла, как к укусам мошкары. Нет. Это был взгляд хищника, выжидающего момент для прыжка. Тяжелый. Оценивающий. Взгляд из прошлого.
В одну из таких душных ночей, когда шелка казались грубой мешковиной, а сон бежал от век, Ариб вышла в сад. Луна заливала аллею кипарисов призрачным светом, превращая тени в черные провалы.
Из такого провала и шагнула фигура.
Ариб не вскрикнула. Сердце лишь пропустило удар, узнавая силуэт. Этот человек однажды уже изменил её судьбу, купив на невольничьем рынке грязную, дрожащую девочку за пригоршню динаров.
Аль-Амин ибн Мухаммад. Тот, кто дал ей имя. Тот, кто научил выживать.
Сейчас перед ней стоял не скромный управляющий поместьем, каким она его помнила. Парчовый кафтан, хоть и лишенный кричащей роскоши, выдавал высокий статус.
На поясе, вместо хозяйственных ключей, покоился кинжал с рукоятью из черного нефрита — знак Сахиб аль-Барида, повелителя тайной службы, чьи уши слышали каждый шепот в Халифате.
— Мир тебе, Ариб, — произнёс он. Голос звучал так же, как и годы назад: глухой, спокойный рокот, от которого по спине пробегали мурашки.
— И тебе мир, мой господин, — ответила она, склонив голову в почтительном поклоне, но не опуская глаз. — Я ждала тебя.
— Ждала? — в его усмешке мелькнуло что-то отеческое, но глаза оставались холодными. Лунный луч выхватил серебро седины в его бороде.
— Или страшилась часа расплаты?
— Я не боюсь тех, кому обязана жизнью. Лишь гадала, какую цену ты назовешь.
Аль-Амин сделал шаг вперед. Он смотрел на неё не как мужчина смотрит на женщину, алча её тела. Глава Бариды смотрел как оружейник, проверяющий закалку клинка, выкованного собственными руками.
— Цена... — эхом повторил он. — Думаешь, я лавочник с базара, считающий медяки?
— Разве нет? Ты вложил в меня пятьдесят динаров. Теперь, будучи фавориткой Халифа и поэтом, я стою миллионы. Выгодная сделка.
Он рассмеялся — сухой, трескучий звук, похожий на ломку сушняка.
— Ошибаешься, дочь моя. Я не покупал тебя. Я спас искру, пока её не затоптали. И пришёл я не за золотом. Я пришёл, потому что над твоей головой занесен топор.
В груди Ариб сжался ледяной комок.
— Опасность? Я под защитой аль-Мамуна. Я — голос Дома Мудрости. Мои недоброжелатели либо в могиле, либо в ссылке.
— Враги, которых ты видишь, действительно безвредны, кивнул глава Барида.
— Но бойся тех, кто улыбается тебе в лицо, держа камень за пазухой. Ты унизила Хасана ибн Сахля, тестя Халифа. Думаешь, персидский клан простил певице насмешку над их величием?
Он выдержал паузу, позволяя словам осесть в тишине сада.
— Они не станут травить тебя ядом. Это слишком грубо. Но уничтожат то, что делает тебя тобой. Твою память. Твоего отца.
Ариб вздрогнула, словно получила пощечину. Память о Джафаре Бармакиде, великом визире, казненном в ночь гнева Харуна ар-Рашида, была её святыней, скрытой от посторонних глаз.
— Что они могут сделать мертвецу?
— Объявить его зиндиком. Еретиком, тайно поклонявшимся огню и предавшим Ислам. Если Совет Улемов признает это, имя Бармакидов будет проклято с минбаров всех мечетей. А их потомки... — он многозначительно замолчал. — Потомки еретиков не могут ступать по коврам дворца. Тебя изгонят, Ариб. В пустыню. Навсегда. Имя твое сотрут из летописей.
Земля под ногами качнулась. Это был удар не в сердце, а в самую суть. В корни.
— Мамун не позволит... — тихо сказала она, но голос предательски дрогнул.
— Мамун Халиф. Защитник Веры. Если улемы положат перед ним доказательства отступничества твоего отца, его долг перед Аллахом перевесит любовь к женщине. Ты помнишь, не моргнув и глазом, он отправил тебя в темницу, когда политика того потребовала?
Ариб прислонилась к шершавому стволу кипариса, ища опоры.
— Что мне делать? Аль-Амин приблизился вплотную. От него пахло дорогой кожей и горькой полынью.
— Настоящих доказательств у них нет. Поэтому они создали фальшивые. Письма, якобы написанные рукой Джафара, где он хулит Пророка. Эти бумаги везут из Хорасана. Караван прибудет в Багдад через три дня.
— И ты хочешь, чтобы я...
— Я хочу, чтобы ты помогла мне перехватить этот яд, пока он не достиг дворца.
— Я?! — изумление в её голосе смешалось с неверием.
— Я играю на уде, а не машу мечом!
— Ты дочь визиря. Ты единственная, кто знает почерк отца настолько, чтобы отличить подделку. И, что важнее... ты единственная, кому я могу верить в этом змеином гнезде. Моих людей можно купить. Тебя нет. Твоя гордость стоит дороже золота.
Он протянул ей руку. Широкую, мозолистую ладонь, которая всегда появлялась в моменты катастроф.
— Это риск, Ариб. Смертельный. Мы покинем дворец тайно. Если поймают — нас казнят за измену. Но если не сделаем этого, твоего отца проклянут на веки вечные.
Ариб смотрела на эту ладонь. Перед глазами всплыло лицо отца — добрые, глубокие глаза, его уроки каллиграфии, его любовь. Позволить врагам очернить его имя? Никогда.
— Я согласна, — твердость в собственном голосе удивила её саму.
— Завтра на закате. У Восточных ворот. Оденься как мальчик-слуга. И возьми... что-то острее, чем твои метафоры.
***
Следующий день тянулся подобно вечности. Ариб играла свою роль безупречно: улыбалась ученицам, обсуждала с библиотекарем переводы Платона, шутила со служанками.
Но внутри неё была натянута звенящая струна. Вечером, сославшись на мигрень и желание провести ночь в молитве, она заперла двери покоев.
Из дальнего сундука, пахнущего лавандой, была извлечена простая одежда — память о днях нищеты, которую она хранила как напоминание.
Грубые штаны, туника, шерстяной плащ. Роскошные волосы исчезли под плотным тюрбаном. На пояс, скрытый складками ткани, лег тонкий стилет — подарок одного военачальника, очарованного её пением в таверне много лет назад. «Сталь вернее слов», — говорил он тогда.
Она выскользнула из дворца через потайной ход за кухней, о котором ей когда-то проболтался старый евнух Масрур.
У Восточных ворот в тени башни уже ждали. Две фигуры верхом, третья лошадь беспокойно перебирала ногами.
— Ты пришла, — в голосе Аль-Амина не было удивления, лишь сухое одобрение. — В седло.
Ночная скачка стерла границы мира. Багдад остался позади, рассыпавшись горстью тусклых углей на горизонте.
Вокруг распахнула объятия пустыня — великая, молчаливая, пахнущая древностью.
Ариб никогда не ездила так быстро. Ветер хлестал по лицу, мышцы ныли с непривычки, но странное, дикое чувство распирало грудь. Свобода. Не та, которую дарит золотая клетка дворца, а настоящая, опасная, с привкусом крови и полыни.
Они остановились у заброшенного караван-сарая. Полуразрушенные стены, старый колодец, поросший колючкой.
— Они пройдут здесь, — Аль-Амин спешился, поглаживая шею коня. — Гонцы клана Сахля. Трое. Охраны мало, они надеются на скрытность и скорость.
— Наш план? — спросила Ариб, ощущая тяжесть стилета на бедре.
— Ждать. И молиться, чтобы сталь осталась в ножнах.
Часы ожидания под равнодушными звездами сблизили их больше, чем годы знакомства. Сидя у едва тлеющего костра, глава Барида впервые снял маску всезнающего шпиона.
— Знаешь, почему я выбрал тебя тогда на рынке? — спросил он, глядя в угли.
— Не из-за выгоды. Я увидел себя.
— Себя?
— Я тоже был вещью, Ариб. Мальчишкой меня привезли из Нубии. Лишили мужской силы, лишили имени, готовили стать дорогой игрушкой. Но я стал тенью. Я научился слышать то, о чем молчат камни. И в твоих глазах на том помосте я увидел ту же ярость. Тот же огонь, который не смогли погасить унижения. Я не мог дать ему угаснуть.
Ариб посмотрела на него иначе. Не как на господина, не как на спасителя. Как на отца по духу. Они оба были волками, вынужденными носить ошейники собак.
— Ты... — начала она, но договорить не успела.
Стук копыт разорвал тишину.
— Едут! — Аль-Амин преобразился мгновенно. Исчез философ, остался воин.
— За стену! Не высовывайся без команды.
Трое всадников, закутанных в темные плащи, въехали во двор, надеясь напоить коней. Аль-Амин шагнул им навстречу из темноты, разводя пустые руки в приветствии.
— Мир вам, путники! Ночь темна, а вода в колодце сладка.
— Прочь с дороги, старик, — рявкнул передний, хватаясь за рукоять сабли.
— Мы выполняем волю визиря!
— Воля визиря часто идет вразрез с волей Аллаха, — спокойно заметил глава тайной охраны.
Всадники замерли.
— Кто ты?
— Я совесть, которую вы забыли дома.
Схватка вспыхнула, как сухой тростник. Аль-Амин двигался с пугающей скоростью. Уворот, подсечка, глухой удар ногой. Первый противник вылетел из седла.
Второй схватился за меч, но получил удар рукоятью кинжала в висок. Однако третий, самый прозорливый, заметил движение в тени руин. Он развернул коня и направил его прямо на Ариб.
— Сдохни, крыса! — клинок сверкнул в лунном свете, занесенный для смертельного удара.
Времени на страх не осталось. Мир сузился до блеска стали и налитых кровью глаз лошади. Ариб вспомнила уроки уличной жизни: не беги от того, кто быстрее тебя. Атакуй там, где не ждут.
Она не отшатнулась, а метнулась вперед, почти под копыта, падая на песок. Всадник промахнулся, меч со свистом рассек воздух. Ариб, перекатившись, вскочила и с силой вонзила стилет в мягкое подбрюшье лошади.
Животное дико заржало, взвиваясь на дыбы. Гонец не удержался, вылетел из седла и с хрустом ударился о камни старой кладки. Он затих.
Наступила звенящая тишина, нарушаемая лишь хриплым дыханием людей и лошадей.
Аль-Амин стоял над связанными пленниками. Он перевел взгляд на Ариб. На её щеке чернела полоса грязи, тюрбан сбился, в руке был зажат окровавленный клинок.
— Ты не просто дочь визиря, — выдохнул он с непонятной гордостью.
— Ты львица.
В седельных сумках нашёлся заветный тубус с печатями. Аль-Амин сломал сургуч, развернул пергамент.
— Вот они. «Признания» Джафара. Почерк скопирован искусно, но чернила... Слишком свежие для писем двадцатилетней давности. — Он протянул свиток ей.
— Сожги. Пусть пепел развеет ветер.
— Нет, — пальцы Ариб сомкнулись на тубусе. — Я сохраню это.
— Это опасно.
— Я живу в опасности с рождения. Теперь у меня есть не только защита Халифа, но и меч против его родственников. Это моя гарантия.
Возвращались в Багдад на рассвете. Город просыпался, лениво потягиваясь в дымке утренних туманов, не подозревая, что этой ночью его история могла пойти по другому руслу.
У потайного входа Аль-Амин остановил коня.
— Мы квиты, Ариб. Я спас твою жизнь тогда. Ты спасла честь своего рода сегодня. Я больше не твой хозяин. Ты свободна от долга.
— Мы никогда не будем свободны друг от друга, — она коснулась его руки, чувствуя жесткую кожу.
— Мы тени, которые держат этот сияющий мир, чтобы он не рухнул.
Вернувшись в покои, она спрятала одежду, смыла пыль и чужую кровь. Свиток с фальшивкой лег в тайник под полом, рядом с любимым удом.
Когда солнце окончательно вступило в свои права, Ариб аль-Мамунийя вышла на балкон. Она была одета в белоснежный шелк, свежа и прекрасна, как утренняя роза после дождя. Никто во дворце не знал, что у этой розы теперь есть шипы, пропитанные ядом пустыни.
Входя в тронный зал, чтобы поприветствовать Халифа, она улыбнулась ему. Улыбкой, в которой было столько загадки и скрытой силы, что повелитель полумира на миг забыл о государственных делах, завороженный блеском её глаз.
Он не знал, что эта женщина только что спасла его от позора, а себя — от забвения. Но он почувствовал: перед ним больше не просто возлюбленная. Перед ним — равная.
😊Спасибо вам за интерес к нашей истории.
Отдельная благодарность за ценные комментарии и поддержку — они вдохновляют двигаться дальше.