Глава 4. Старые долги
Начало рассказа ЗДЕСЬ...
Записку Михаил показал Сергею за завтраком. Брат побледнел, отложил ложку.
— Когда?
— Ночью. Или под утро. Я нашёл в шесть.
Наталья замерла у плиты с половником в руке. Смотрела на листок, который Михаил положил на стол.
— Господи, — прошептала она. — Это же угроза.
— Это предупреждение, — поправил Михаил. — Пока только предупреждение.
— И что ты собираешься делать?
Он посмотрел на невестку. Лицо у неё было испуганное, но что-то в глазах... Он не мог понять что. Тревога? Или что-то другое?
— Остаться, — сказал он.
Сергей поднял голову.
— Ты уверен?
— Да. Если уеду сейчас — они поймут, что напугали. И тогда возьмутся за тебя. За Дениса. За всех, кто может что-то знать.
Наталья отвернулась к плите. Плечи у неё напряглись.
— Это опасно, — сказала она, не оборачиваясь. — Хромов — серьёзный человек. У него связи везде.
— У меня тоже есть связи.
— В Москве. А здесь ты никто.
Слова прозвучали резко. Михаил промолчал.
Сергей встал из-за стола.
— Пойдём на улицу, — сказал он брату. — Поговорим.
Они вышли во двор. Утро было холодное, небо затянуто серой пеленой. Пахло гарью — ветер нёс дым от сгоревшей конторы.
— Наталья нервничает, — сказал Сергей, когда отошли к сараю. — Не обращай внимания.
— Она знает больше, чем говорит?
Брат замялся.
— С чего ты взял?
— Вчера ты сам засомневался. Когда я спросил, кому ты рассказывал про записи.
Сергей достал сигареты, закурил. Руки снова дрожали.
— Наталья... — он затянулся, выпустил дым. — У неё были отношения с Хромовым. Давно, ещё до нашей свадьбы.
Михаил ждал.
— Она работала в совхозе, секретарём. Хромов тогда был председателем. Молодой, видный. А она — девчонка восемнадцатилетняя, дура набитая. — Сергей сплюнул. — Он её бросил через полгода. Женился на Тамаре. А Наталья пришла ко мне — утешаться.
— И ты знал?
— Узнал потом. Когда уже Дениска родился. Она сама призналась, пьяная. Орала, что я — второй сорт, что она могла бы жить в хоромах, а вместо этого — в этой дыре со мной.
Голос у Сергея стал глухим, надтреснутым.
— Почему не ушёл?
— А куда? — Брат усмехнулся криво. — Сын, дом, хозяйство. Да и... привык. Она потом успокоилась. Вроде как смирилась.
— Вроде как.
— Да.
Михаил смотрел на брата. Обрюзгший, сломленный, с потухшими глазами. Вот что делает с человеком жизнь в болоте — засасывает, перемалывает, превращает в тень.
— Ты думаешь, она могла рассказать Хромову про записи?
Сергей не ответил. Это и был ответ.
— Ладно, — сказал Михаил. — Сейчас это неважно. Записи у нас, архив сгорел. Нам нужны живые свидетели. Ты говорил про Валентину, дочь Митрича. Где она живёт?
— На Садовой. Дом с синей крышей, у колодца.
— Пойду поговорю.
— Один?
— Да. Ты оставайся, присмотри за домом. И за Натальей.
Сергей кивнул. В глазах мелькнула благодарность — или облегчение?
Садовая улица тянулась на окраине посёлка — десяток домов, утопающих в голых садах. Дом с синей крышей Михаил нашёл сразу: крыша была единственным ярким пятном среди серости.
Калитка скрипнула. Во дворе залаяла собака — мелкая, лохматая, на цепи. Из дома вышла женщина: лет шестьдесят, в телогрейке и резиновых сапогах, с ведром в руке.
— Вам кого?
— Валентина Дмитриевна?
— Ну я.
— Меня зовут Михаил Гущин. Сын Зинаиды Павловны.
Женщина замерла. Ведро качнулось в руке, плеснуло водой.
— Гущин, — повторила она медленно. — Младший который? Который в Москву уехал?
— Да.
Она смотрела на него долго, изучающе. Потом поставила ведро на землю.
— Заходи. Только собаку не бойся, она не кусается.
Дом внутри был чистый, небогатый. Печка, стол под клеёнкой, иконы в углу. Пахло щами и кошками — рыжий кот лежал на подоконнике, щурился на гостя.
Валентина усадила Михаила за стол, поставила перед ним чашку чая. Сама села напротив, сложила руки на клеёнке.
— Слышала про Зинаиду Павловну, — сказала она. — Царствие небесное. На похоронах была, ты меня не заметил.
— Народу много было.
— Да уж. Хромов речь толкал, соболезновал. — Она скривилась. — Змея.
Михаил отметил это — «змея». Значит, не любит Хромова. Хорошо.
— Я пришёл спросить про отца, — сказал он. — Про вашего отца, Дмитрия Ивановича. Про то, что было в девяносто втором.
Валентина напряглась. Пальцы сжались на клеёнке.
— Это давно было.
— Я знаю. Но мне нужно понять, что тогда произошло. С землёй. С паями.
— Зачем тебе?
— Потому что мой отец погиб из-за этого. И моя мать, возможно, тоже.
Тишина. Кот на подоконнике зевнул, показав розовую пасть.
— Зинаида? — Валентина нахмурилась. — Врач сказал — сердце.
— Врач сказал то, что ему велели сказать.
Женщина смотрела на него, не мигая. Потом встала, подошла к окну, выглянула во двор.
— Кто тебя прислал?
— Никто. Я сам.
— Хромов знает, что ты здесь?
— Не думаю. Пока не думаю.
Она вернулась к столу, но не села. Стояла, опершись руками о спинку стула.
— Мой отец умер в девяносто шестом, — заговорила она наконец. — Инсульт. Ему было шестьдесят три года. Крепкий мужик, всю жизнь в поле. А тут — раз, и нет человека.
— Мне жаль.
— Не жалей. Он сам виноват. Связался с Хромовым, полез в это болото. — Она помолчала. — Отец был бригадиром, как и твой. Они дружили. Вместе начали копать, когда поняли, что Хромов ворует землю.
— И что выяснили?
— Что списки пайщиков поддельные. Половину людей «забыли» включить. А их доли оформили на подставных — родственников Хромова, его дружков. Твоя мать помогала. Она бухгалтер была, все бумаги через неё шли.
Михаил кивнул. Это совпадало с записями отца.
— Мой отец хотел пойти в прокуратуру.
— Знаю. Они вместе собирались, Андрей и мой. Только твой отец не дождался — погиб. А мой... — Валентина села наконец, тяжело, будто ноги не держали. — Мой испугался. После похорон Андрея пришли к нам ночью. Двое. Лиц не видела, темно было. Отца вывели во двор, поговорили. О чём — он не рассказал. Но после этого как подменили человека. Молчал, пил, в глаза не смотрел. Через два года — инсульт.
— Они его запугали.
— Сломали. Это другое.
Михаил допил чай. Остывший, горький.
— У вас остались какие-нибудь бумаги? Записи отца?
Валентина покачала головой.
— Сожгла. Давно. Боялась.
— А свидетельство на пай? Вашему отцу должны были выдать.
— Выдали. Только земли мы так и не увидели. Пай был, а земли — нет. Так и лежит бумажка в шкафу, никому не нужная.
— Можно посмотреть?
Она встала, ушла в соседнюю комнату. Вернулась с картонной папкой, вытащила пожелтевший лист.
Михаил взял. Свидетельство на право собственности на земельную долю. Выдано в 1994 году. Дмитрий Иванович Карпов. Размер доли — 5,8 гектара.
— Здесь написано — пять и восемь, — сказал он. — А должно быть сколько?
— Двенадцать. Отец тридцать лет в совхозе отработал. Ему по закону полагалось двенадцать гектаров. А дали пять. И те — болото на отшибе, которое даже под огород не годится.
— А остальные семь?
— Кто знает. Растворились. Как у всех.
Михаил сфотографировал свидетельство на телефон.
— Валентина Дмитриевна, — сказал он, убирая телефон. — Если дойдёт до суда, до следствия — вы готовы дать показания?
Она молчала долго. Смотрела в окно, на серое небо, на голые ветки яблони.
— Не знаю, — сказала наконец. — Страшно. Столько лет молчала — и вдруг...
— Я понимаю.
— Нет, не понимаешь. — Она повернулась к нему. — Ты уедешь в свою Москву, а я здесь останусь. С ними. Ты хоть представляешь, что они могут сделать?
— Представляю. Они убили моего отца. И, возможно, мою мать.
— Вот именно. И тебя убьют, если сунешься. И меня заодно.
Михаил встал.
— Спасибо за чай. И за разговор. Я не буду давить. Но если передумаете — вот мой номер.
Он положил на стол визитку. Валентина посмотрела на неё, но не взяла.
— Подожди, — сказала она, когда он уже был у двери.
Михаил обернулся.
— Есть человек. Фёдор Лунин, бывший участковый. Он тогда всё видел, всё знал. И молчал — как все. Но он не из хромовских. Просто трус. Может, тебе расскажет больше.
— Где его найти?
— На Речной, крайний дом. Только осторожно — к нему внук часто заезжает. А внук в полиции работает. У Хромова.
Дом Лунина стоял на самом краю посёлка, у оврага. Покосившийся забор, заросший бурьяном двор, на крыльце — пустые бутылки.
Михаил постучал. Тишина. Постучал снова.
— Кого чёрт принёс? — раздалось изнутри. Голос хриплый, недовольный.
— Михаил Гущин. Сын Андрея Гущина.
Пауза. Потом — шарканье шагов, звук отодвигаемого засова.
Дверь открылась. На пороге стоял старик: худой, небритый, в засаленном свитере. Глаза красные, воспалённые — то ли от бессонницы, то ли от водки.
— Гущин, — повторил он, щурясь. — Андрея сын. Который в Москву сбежал.
— Можно войти?
Старик посторонился, пропуская его.
Внутри было грязно и душно. Пахло кислятиной, табаком и застарелым потом. На столе — объедки, грязная посуда, початая бутылка водки.
— Садись, — Лунин махнул рукой на табурет. — Выпьешь?
— Нет, спасибо.
— А я выпью. — Он плеснул себе в стакан, выпил залпом. — Зачем пришёл?
— Хочу узнать правду. Про девяносто второй год. Про землю. Про смерть моего отца.
Лунин замер со стаканом в руке. Потом медленно поставил его на стол.
— Кто тебя послал?
— Никто.
— Врёшь. Хромов послал? Проверить, не разболтаю ли на старости лет?
— Хромов — последний человек, которому я стал бы помогать.
Старик смотрел на него долго, пристально. Потом налил себе ещё, но пить не стал.
— Твой отец, — заговорил он наконец, — был честный мужик. Глупый, но честный. Лез куда не надо. Думал, что правда — это что-то значит.
— И что случилось?
— То, что всегда случается с такими. — Лунин опрокинул стакан. — Его убили. Я знал, что убьют. Предупреждал его. Говорил — не лезь, Андрей, раздавят. Он не послушал.
— Кто убил?
Старик молчал.
— Фёдор Иванович. Кто убил моего отца?
Лунин поднял на него глаза. В них была усталость — бесконечная, многолетняя.
— А ты готов услышать?
— Да.
— Тогда слушай. — Он придвинулся ближе, понизил голос. — Хромов отдал приказ. Исполнил — его шестёрка, Гена Семёнов. Фельдшер наш. Тогда он молодой был, здоровый. А я... — старик скривился, — я написал в протоколе «несчастный случай». Потому что мне показали фотографии моих внуков. Сказали — выбирай: они или правда.
У Михаила пересохло в горле.
— Семёнов, — повторил он. — Фельдшер.
— Он самый. Который твоей матери рецепт на дигоксин выписал. — Лунин усмехнулся криво. — Думаешь, я не знаю? Всё знаю. Всегда знал. И молчал. Потому что трус.
За окном послышался шум мотора. Лунин вздрогнул, метнулся к окну.
— Чёрт. Внук.
Во двор заезжала полицейская машина.
— Уходи, — Лунин схватил Михаила за рукав. — Через заднюю дверь, через огород. Быстро.
— Но...
— Быстро! Если он тебя здесь увидит — мне конец. И тебе тоже.
Михаил рванулся к задней двери. Уже на пороге обернулся:
— Вы дадите показания? Если дойдёт до суда?
Лунин стоял посреди комнаты, сгорбленный, жалкий.
— Не знаю, — сказал он. — Может быть. Если доживу.