На солнечной, самой тучной поляне во всём Лесу жила-была большая заячья община. Не стая, не племя, а именно что община - случайное скопление ушастых, которым довелось родиться на одном клочке земли, щедро засеянном клевером, подорожником и молодой морковкой. Они жили тесно, их норы-квартиры буквально соприкасались боками, образуя целый подземный городок с запутанными ходами. Но душевно они были дальше друг от друга, чем далёкие, заснеженные горы.
Главным законом поляны была негласная, но железная Конституция Личного Благополучия. Её можно было свести к трём столпам:
- Моя шкурка. Она превыше всего. Её целостность – главная ценность.
- Моя морковка. Она выросла у моего входа, значит, она моя, даже если корни её уходят под соседскую кухню.
- Моя нора. Она – крепость, алтарь и единственное безопасное место во вселенной.
Из этой конституции естественным образом вытекала главная заячья поговорка, которую шептали мамы зайчатам и ворчали старики, глядя на соседей: «Заяц зайцу – волк!». Это была не метафора, а руководство к действию. Каждый сосед рассматривался не как собрат по несчастью в мире полном лис и ястребов, а как потенциальный конкурент, воришка и подсиживатель. Боялись соседей пуще лесной нечисти - от хищника можно убежать, а сосед украдёт твой лучший корешок тихо и безнаказанно.
Общение было сведено к минимуму, необходимому для выживания вида, но лишённому всякого смысла. Встретившись утром у общей тропинки, зайцы кивали друг другу кончиками холодных носов - сухое «жив ещё». Расходясь вечером, отрывисто мотали короткими хвостиками - «не умер». И на том спасибо. Даже семьи были недолговечными: едва зайчата покрывались первой жёсткой шёрсткой и начинали уверенно жевать одуванчики, родители, облегчённо вздыхая, выпроваживали их из норы. «Ищи своё счастье, мы своё уже отстрадали. Места на всех не хватит». И молодняк, обиженный и недоумевающий, копал себе новую нору в двух прыжках от родительской, чтобы начать новый цикл подозрительности и одиночества.
Апофеозом этой философии стала неписаная, но священная заповедь: «Твоя беда – твои проблемы. Моё дело - сторона. Не вмешивайся, не высовывайся, и тебя не тронут». Она витала в воздухе, ею был пропитан сам запах поляны - запах сладкой травы и глухой, трусливой отчуждённости.
Эту благодатную, слепую и глухую поляну в один не самый прекрасный день нашла Лиса. Она была уже не молода, шерсть на боках местами поседела от неудач, а рёбра проступали неприличным частоколом под кожей. Голод странника был её постоянным спутником. Увидев с опушки это изобилие пушистой, беспечной плоти, она сначала не поверила своей удаче. Но ум, отточенный годами неудачной охоты, сразу подсказал подвох.
«Добычи - целый пир! - мечтательно подумала она, прячась в кустах боярышника. - Но тронь одного - и поднимется такой переполох, такая паника! Все, как один, замечаться, забьют тревогу лапами по земле, предупредят всю округу. Или того хуже - сбегутся толпой и затопчут, ведь против массы и мои зубы - не аргумент. Риск великоват».
И она решила действовать не как буря, а как сквозняк – тихо, незаметно, исподтишка. Она легла в самую густую траву на краю поляны и стала наблюдать. Её глаза, жёлтые, как осенняя луна, скользили по фигуркам зайцев, выискивая слабое звено. И она нашла его быстро - молодого, нескладного зайца, который слишком далеко отошёл от общей массы, увлёкшись особенно сочным стеблем щавеля. Он был поглощён едой, а не опасностью.
Когда солнце скатилось за лес и поляну затянули сизые, удобные сумерки, Лиса сделала свой первый ход. Она была тенью, шорохом, мелькнувшим рыжим пятном в темноте. Беззвучный прыжок - и лапы с острыми когтями мягко, но неумолимо сомкнулись на спине незадачливого гурмана. Щелчок зубов - и предсмертный пик, короткий и резкий, как сломанная ветка, затих, не успев долететь до ближайших нор. Лиса, волоча добычу, исчезла в чаще, оставив после себя лишь примятую траву и холодную, равнодушную тишину.
Сердце её колотилось от страха. Наутро она, дрожа всем телом, подползла к поляне, ожидая худшего. Она ждала увидеть вооружённых сучками и камнями разъярённых зайцев, караулящих опушку. Или, возможно, увидеть пустошь - все норы покинуты, трава примята в спешке бегства. Враг обнаружен, стадо мигрирует - так диктует закон леса.
Но то, что она увидела, заставило её усомниться в собственном зрении. Поляна жила своей обычной, размеренной, слепой жизнью. Зайцы, как ни в чём не бывало, щипали траву, ссорились у кочек, деля мифические права на участки. Лишь одна нора на самом краю, рядом с которой вчера рос тот злополучный щавель, выглядела иначе. Возле неё сидела, сгорбившись, старая зайчиха Матрёна. Её длинные уши бессильно лежали на спине, а из глаз, красных от бессонницы, катились редкие, солёные капли. Она тихо поскуливала, уткнувшись носом в примятую траву, хранившую ещё слабый запах её сына.
К ней, фыркая от негодования, подскочил сосед, упитанный заяц по имени Хомут.
- Чего расквакалась, старуха? С утра не даёшь покоя! Мешаешь культурно траву потреблять!
- Сыночка… Сыночка моего ночью унесли… - всхлипнула Матрёна, не поднимая головы. - Слышала я писк… такой короткий…
- Ну, унесли и унесли, - пожал Хомут пухлыми плечами, оглядывая свою богатую кочку. - Значит, не умел прятаться, неосторожный был. Чему учила? А мне, если честно, от этого только лучше - возле моей норы теперь на целого зайца меньше конкурентов. Травы больше расти будет.
Лиса, притаившаяся в кустах, не поверила своим острым ушам. Такого циничного, такого спокойного равнодушия она не встречала даже среди холодных волков или расчётливых сов. В её хищном сердце что-то ёкнуло - но не от жалости, а от внезапного, ослепительного прозрения. Она поняла, что нашла не просто охотничьи угодья. Она нашла Эльдорадо, золотую жилу, источник вечного изобилия под названием «Равнодушие». Эти зайцы были не жертвами. Они были соучастниками.
На следующую ночь она действовала уже увереннее. Жертвой стал неловкий подросток, засмотревшийся на летающих светлячков. И снова - тихо, безнаказанно, почти по-семейному, будто забирала своё.
Утром на поляне случилось нечто. Собрался стихийный митинг. Но не против неведомой лисы, а против паникёрства и нарушения спокойствия.
- Да перестаньте, наконец, шуметь! - орал самый упитанный и громкий заяц, тот самый Хомут, ставший неформальным глашатаем всеобщего мнения. - Двух нет, туда им и дорога! Зато на всех оставшихся теперь больше корма! Чистая математика! А может, они и не пропали? Может, сами сбежали к другим зайцам, ищут лучшей доли? Лиса? Какая ещё лиса? Ты её видел? Я - лично - нет! Значит, и нет её! Нечего сеять беспочвенную панику и мешать нам жить!
И все вокруг закивали, поспешно соглашаясь. Потому что мысль о необходимости сплотиться, выследить врага, организовать дозор - была в тысячу раз страшнее и неудобнее, чем простая, удобная мысль о «случайной потере». Признать лису - значило признать угрозу, а значит, нужно было что-то делать. А делать они ничего не хотели.
Так Лиса перестала быть охотником. Она стала тихим, беспощадным и совершенно легитимным сборщиком дани. Дань платили не морковкой, а молчаливым согласием. Она даже поселилась - уже не скрываясь особо - в покинутой барсучьей норе на самом краю поляны. Теперь она выходила на промысел в лунные ночи почти открыто. Её силуэт мелькал на опушке, её горящие глаза иногда отражали лунный свет. Зайцы видели. Они шептались в норах. Но выйти и прогнать? Объединиться? Нет. Страшнее было нарушить свой хрупкий, иллюзорный покой. «Меня сегодня не тронули - и слава богу. А что будет с соседом - его проблемы».
Прошли месяцы. Лиса разжирела, шерсть её заблестела лоснящимся, здоровым блеском. Она даже вывела и выкормила трёх лисят на этой жирной, безропотной, самоубийственной добыче. Её нора ломилась от оставленных на потом зайчиков - она стала делать запасы, чего с ней никогда не водилось! Поляна же медленно, но неотвратимо редела. Норы пустели, тропинки зарастали. Но оставшиеся зайцы, казалось, только радовались. Хомут, теперь самый главный и толстый заяц на всём пространстве, ораторствовал: «Видите? Просторнее стало! Воздуха больше! Травы – вволю на сто лет! Мы правильно делали, что не суетились!»
И вот настал день, который начался как обычно. Лиса, сытная и важная, вышла из своей норы в сумерках, чтобы собрать очередную дань. Она лениво обвела взглядом поляну, привычно выискивая самого слабого, самого неосторожного. И её взгляд, скользнув от кочки к кочке, от норы к норе, не встретил ни одной пары настороженных ушей. Ни одного шевелящегося от жевания носика.
Тишина.
Абсолютная, мёртвая, звонкая тишина.
Она прошла через всю поляну, от края до края. Пусто. Ни одного зайца. Последний, самый трусливый или самый упрямый, был, видимо, взят ею же на прошлой неделе, и его исчезновение тоже не вызвало ни тревоги, ни сопротивления.
Золотая жила иссякла. Сама себя съела. Сожрала собственное будущее, удобренное равнодушием.
Лиса села на середине пустой поляны, теперь навсегда её поляны, и долго смотрела на закат. В её голове, лишённой философии, родилось простое, но ёмкое понимание. Она уводила своих сытых, игривых лисят в другие леса, на новые, трудные охоты. И по вечерам, укладывая их спать, рассказывала им диковинную, почти волшебную сказку про «Золотое Заячье Поле» – сказку о невероятном, сказочном месте, где еда сама шла в пасть, потому что была слепа, глуха и свято верила, что беда, постигшая соседа, никогда не постучится в её собственную дверь.
А заячьих сказок с той поляны никто не сохранил. Некому было. Потому что последний, кто мог бы их рассказать, давно превратился в лисью сказку – поучительную и очень, очень короткую. Ибо худший враг – не тот, кто приходит из леса с оскаленными клыками. Худший враг – тот, кто живёт в норе по соседству, слышит твой предсмертный хруст, шепчет «меня это не касается» и глухо, насовсем, закрывает свою дверь изнутри.
