Городок стоял в ложбине меж холмов, как забытая монета в бархатной складке земли. Его название — Вербное — давно уже не соответствовало действительности: чахлые кустики у въезда больше напоминали пыльные метёлки. Сюда, на перепутье двух областных трасс, редко заезжали туристы; лишь дальнобойщики да случайные путники вроде Артёма нарушали его сонную, затянутую дорожной пылью дремоту.
Артём ехал на стареньком «Москвиче», купленном три месяца назад у одного приятеля почти за бесценок. Машина капризничала, гремела и пахла бензином и старым утеплителем, но для его нынешних целей сходила. Цель же была проста и меланхолична — развеяться. После того как рухнул его маленький бизнес по установке пластиковых окон, а за ним, словно костяшки домино, развалился и десятилетний брак, Артёму потребовалось пространство, скорость и чувство, что он хоть куда-то движется, даже если это движение по кругу. Вот он и колесил по просёлочным дорогам, ночуя в дешёвых мотелях или прямо в машине, наблюдая, как меняется пейзаж за окном от индустриальных окраин к чахлым лескам, а потом к этим самым бескрайним, укатанным асфальтом полям.
В Вербное он заехал, потому что на приборной панели замигал жёлтый глазок, сигнализирующий о перегреве. На первой же заправке на окраине бородатый моторист, пахнущий машинным маслом и табаком, посоветовал дать движку остыть и поездить не спеша, а лучше — остановиться на денёк. «Термостат, похоже, приказал долго жить, — хмуро пояснил он. — Завтра к обеду новый подвезут, если повезёт».
Так Артём оказался в плену у городка, которому, казалось, сам бог велел быть проезжим пунктом. Он снял комнату в гостевом доме «У дороги», больше похожем на длинный барак, вымылся под слабой струёй ржавой воды и отправился бродить, чтобы убить время до вечера.
Центр Вербного представлял собой площадь с покосившимся памятником неизвестному солдату и прилегающий к ней базарчик. Базар этот жил своей, неспешной и бойкой одновременно, жизнью. Крики торговцев, смешанные с запахом спелых дынь, копчёной рыбы, дешёвого одеколона и пыли, создавали густую, осязаемую ауру провинциального быта. Артём, заложив руки в карманы лёгкой ветровки, неспешно пробирался между рядами, безучастно скользя взглядом по развалам с вязаными носками, дешёвым китайским ширпотребом и банкам с домашними соленьями. Его мысли были далеко: он считал остатки денег в кошельке, прикидывал, хватит ли на ремонт и обратную дорогу, и снова возвращался к горестному кругу воспоминаний о несостоявшихся планах и разбитых надеждах.
Именно в этой погружённости в себя он и не заметил, как к нему подошли. Трое. Двое молодых парней с бритоголовыми затылками и смуглыми, выразительными лицами, а между ними — мужчина постарше, лет пятидесяти. Старший был одет с претензией на шик, давно вышедшую из моды: бархатный пиджак цвета баклажана, чуть потёртый на локтях, начищенные до зеркального блеска туфли и массивная, тускло поблёскивающая цепочка на шее. Но главное — его глаза. Они были цвета тёмного мёда, очень живые, пронзительные и в то же время с какой-то завлекающей, тёплой хитрецой.
— Доброго здоровья, господин хороший, — заговорил старший, и его голос был низким, бархатистым, словно обкатанным на тысячах подобных обращений. — Вижу, человек вы не местный. С дороги, путник? Устали, пылью мира огорчены?
Артём насторожился, автоматически сунув руку в карман, где лежал кошелёк. «Цыгане», — промелькнуло в голове штампованное городское предупреждение. Он попытался пройти мимо, кивнув: «Нет, спасибо, ничего не нужно».
— Какой «нет»? — молодой парень справа, коренастый, с хищным оскалом, легко преградил ему путь, не агрессивно, но настойчиво. — Дядя Ваня просто поздороваться хотел. Невежливо отворачиваться.
Дядя Ваня мягко положил руку на плечо молодцу, как бы усмиряя. — Отстань, Мишаня. Человек уставший, видать. Но глаза умные. Деловые. — Он снова повернулся к Артёму, и его взгляд стал заговорщицким, доверительным. — Я, милок, по лицам читаю. Вижу — вы не просто так здесь. Дело у вас есть. И дело, возможно, требует… капиталовложений. А может, наоборот, вы с капиталом? — Он подмигнул.
«Разводят», — холодно констатировал внутренний голос Артёма. Но вместе с настороженностью пришло и странное, давно забытое чувство азарта. Последние месяцы были серыми, плоскими, как выцветшая фотография. А здесь, в этом пыльном базаре, пахло жизнью, пусть и с душком обмана. Он решил сыграть.
— Капиталы нынче у всех на исходе, — ответил Артём, стараясь, чтобы в голосе звучала усталая деловитость. — Ищут, куда бы вложиться, да всё мимо.
— О-о-о! — воскликнул Дядя Ваня, и его лицо озарилось понимающей улыбкой. — Значит, вы мне брат по духу! Тоже ищете, где бы клад найти. Ну что ж, может, судьба вас ко мне привела не просто так. Пойдёмте-ка в сторонку, тут народ толчётся, неудобно разговаривать.
Он ловко взял Артёма под локоть и повёл к краю площади, где под раскидистым тополем стояла пара скамеек. Молодцы следовали чуть поодаль, выполняя роль не то охраны, не то живого забора. Усевшись на скамью, Дядя Ваня вытащил из внутреннего кармана пиджака платок, развернул его. На ладони лежала цепочка. Довольно массивная, с крупным, витыми звеньями, она блестела темно-жёлтым, почти красноватым, как это часто бывает с не самым качественным золотом, блеском.
— Видали? — почти шёпотом спросил цыган, поворачивая цепочку так, чтобы она играла на солнце. — Вещь. Наследственная. От моей покойной тётки, царство ей небесное. Из самой Москвы, с Кузнецкого моста. Девяносто шестая проба, можете хоть сейчас проверять. Но горе у меня в семье, понимаете? Младший сын в больнице, операция нужна. Врачи денег жрут, как не в себя. Вот и приходится родовую память на ветер пускать. — Он опустил голову, и в его голосе зазвучала неподдельная, казалось, горечь.
Артём взял цепочку. Она была тяжёлой, холодной. Блеск у неё был какой-то… дешёвый. Слишком яркий, без глубины. Звенья местами имели мелкие заусенцы. Он не был ювелиром, но жизнь научила его сомневаться во всём, что блестит. Эта цепочка блестела подозрительно.
— Сколько? — спросил он просто, возвращая изделие.
Дядя Ваня прищурился, оценивающе глянул на одежду Артёма, на его не первую свежесть кроссовки. — Для хорошего человека… Для человека, который в беде брата не оставит… Тысяч пять. Рублей, понятное дело.
Это было смешно. Такое «золото», будь оно настоящим, стоило бы в разы дороже даже в лом. Артём почти физически ощущал фальшь, исходившую от всей этой сцены: и от бархатного пиджака, и от нарочитой грусти в голосе, и от слишком уж старательного блеска в глазах у «Мишани». Но внутри что-то ёкнуло. Старый, давно забытый инстинкт игрока, тот самый, что когда-то заставил его вложить все сбережения в сомнительный оконный цех, шевельнулся. Он решил продолжить спектакль.
— Пять тысяч? — фыркнул он с наигранным презрением. — За это? Да я в ларьке у вокзала такую же за пятьсот куплю. Два максимум.
Начался ритуальный танец торга. Дядя Ваня заламывал руки, клялся всеми святыми, что цепочка чуть ли не с царского плеча, опускал цену до четырёх, потом до трёх с половиной. Артём стоял на своём: две, и то, мол, делаю одолжение, помогаю в трудную минуту. Молодцы вступали в дело, то угрожающе переминаясь с ноги на ногу, то закатывая глаза, будто слушая святотатство.
— Давайте как честные люди, — вдруг сказал Артём, вставая. — У меня с собой доллары есть. Не люблю я с рублями возиться, курс прыгает. Даю тридцать. Зелёных. И точка.
Предложение валютой, да ещё такой суммой, явно застало «цыган» врасплох. Мелькнул быстрый, словно искра, взгляд между Дядей Ваней и старшим из молодцов. В глазах старшего промелькнула жадная, хищная радость. Доллары! Зелёные, настоящие! Для провинциальных жуликов это был куш посерьёзнее рублей.
— Тридцать? — Дядя Ваня сделал вид, что сомневается, потирая подбородок. — Мало, милок, очень мало. Пятьдесят — и ваша.
— Тридцать, — твёрдо повторил Артём, делая шаг прочь. — Или до свидания.
— Сорок пять! Сорок, язви тебя! Ну, будь человеком! Тридцать пять!
— Тридцать. Последнее слово.
Дядя Ваня заломил руки, тяжко вздохнул, оглядел небо, будто ища поддержки у высших сил. — Ладно. Забодал. Забирай. Тридцать. Из-за сына, язвенника моего… Глаза бы мои на это не глядели.
Артём кивнул, достал из внутреннего кармана куртки свой поношенный кожаный кошелёк. Он расстёгнул его, вытащил аккуратную пачку зелёных банкнот, перетянутую резинкой. Купюры были хрустящими, новенькими, с портретами президентов. Он медленно, будто с сожалением, отсчитал три штуки. Десятки. Потом ещё две. Ещё… Его движения были неторопливы, он давал собеседникам время рассмотреть пачку, её толщину, её «правильный» вид. Потом он протянул деньги Дяде Ване.
Тот жадно схватил купюры, быстрым, привычным движением потерев уголок одной из них, якобы проверяя на ощупь. Его пальцы, привыкшие к деньгам, на миг замерли. Что-то в текстуре, в жёсткости бумаги, а может, в оттенке зелёного, было не так. Но азарт, жадность и уверенность в том, что перед ним просто уставший лох с дороги, заглушили подозрения. Он сунул деньги в карман пиджака и, сияя, вручил Артёму цепочку.
— Носи на здоровье, милок! Принесёт она тебе удачу, как мне — горе!
— Подожди, — сказал Артём, не выпуская его руку. — Сдача. Я тебе пятьдесят дал. Сдача двадцать.
На лице Дяди Вани отразилось искреннее изумление, быстро сменившееся раздражением. «Мишаня» снова сделал угрожающий шаг вперёд.
— Какую сдачу? Ты тридцать дал, мы и договорились!
— Я тебе пятьдесят дал, — спокойно, даже устало повторил Артём. — Ты сам сказал: «Пятьдесят — и ваша». Я и дал пятьдесят. Три десятки и две десятки. Посмотри в карман.
В глазах цыгана мелькнула паника и злость. Он выхватил деньги из кармана, пересчитал. Пять купюр. Три по десять, две по двадцать. Сумма — семьдесят. Но он видел, как Артём отсчитывал именно три десятки! Или нет? Азарт, торг, блеск цепочки… Он запутался. Но двадцать долларов сдачи! Это же целое состояние по их меркам! И отдавать их обратно… Рука его, зажатая в кармане, судорожно сжала фальшивые десятки. А вдруг этот тип пойдёт в милицию? Из-за каких-то двадцати баксов, которые, возможно, и настоящие… Нет, рисковать не стоит.
С лицом, на котором боролась ярость, обида и расчёт, Дядя Ваня выдернул из другого кармана смятую двадцатку, сунул её в руку Артёму.
— На, забирай, скряга! Чтоб тебе она удавиться помогла!
И, не оглядываясь, почти побежал прочь, увлекая за собой ошеломлённых молодцов. Они быстро растворились в рыночной толчее.
Артём стоял под тополем, сжимая в одной руке холодную, фальшивую цепочку, а в другой — единственную настоящую купюру во всей этой истории. Двадцать долларов. Уголки его губ дрогнули, потом он рассмеялся. Тихим, горьковатым, но очищающим смехом. Он вытащил из кармана ту самую пачку. Она была толстой, внушительной. Он снял резинку и показал её невидимому зрителю: верхняя и нижняя купюры были настоящими, хрустящими двадцатками. А всё, что между ними — аккуратно нарезанная бумага похожего оттенка, обклеенная по краям полосками от настоящих банкнот для веса и ощущения. Старый трюк. Очень старый. Эту пачку он возил с собой с тех самых пор, как всё рухнуло. Как талисман поражения, как напоминание о том, что всё в этом мире может быть бутафорией: и успех, и любовь, и доверие. И вот сегодня она пригодилась.
Он сунул цепочку в карман — глупый сувенир на память о дне, когда два жулика попытались обмануть друг друга. А двадцатку… Он развернул её, посмотрел на портрет президента. Деньги были настоящие. Единственная подлинная ценность в этой цепочке лжи.
Он направился назад, к гостевому дому. По пути его взгляд упал на маленькую, затерявшуюся между магазином «Всё для дома» и парикмахерской мастерскую часовщика. Вывеска была скромной: «Ремонт часов. Гравировка». Окно витрины пыльное, но за ним виднелся уголок старинных часов с маятниками, советских будильников и современных кварцевых безделушек. Что-то дрогнуло внутри. Он зашёл.
Внутри пахло машинным маслом, старым деревом и тишиной. За прилавком, под зелёным абажуром настольной лампы, сидел пожилой мужчина в жилете и с лупой в глазу. Он что-то тоненькой отвёрточкой ковырял в раскрытых часах.
— Здравствуйте, — сказал Артём.
Часовщик поднял голову, отодвинул лупу. У него было умное, спокойное лицо с сеточкой морщин у глаз.
— Здравствуйте. Что случилось? Часы остановились? — голос его был тихим, глуховатым, как будто присыпанным той же пылью, что лежала на полках.
— Нет, — Артём достал из кармана двадцатидолларовую купюру. — Скажите, это можно здесь поменять? На рубли, по сегодняшнему курсу.
Часовщик взял банкноту, повертел её на свет, пощупал. — Можно. Курс знаю. Сейчас отсчитаю.
Пока старик копался в ящике кассы, Артём разглядывал витрину. Его взгляд упал на часы. Не современные электронные, а старые, карманные, с серебряной крышкой. Они лежали отдельно, на бархатной подушечке, словно ждали своего часа. Крышка была приоткрыта, и виднелся белый эмалевый циферблат с тонкими чёрными римскими цифрами. Стрелки замерли на без пяти двенадцать.
— А это что за часы? — спросил он.
Часовщик, отсчитывая купюры, бросил взгляд. — А, это… Давно у меня. Принесли в ремонт лет десять назад, отремонтировал, а хозяин не объявился. Не платил, видно, забыл. Так и лежат. Хорошие часы. Карманные, английские, серебро. Механизм живой, тикает, если завести.
— И сколько они стоят?
Часовщик на мгновение задумался, глядя на Артёма, потом на часы. — Да… Стоили бы порядочно, если бы не история. А так… Мне они свои стоят, время потрачено. Да и грустно как-то, часы без хозяина. Хотите — забирайте. Как раз за ваши двадцать долларов по курсу и останется немного. — Он протянул Артёму пачку рублей и часы.
Артём взял и то, и другое. Часы были прохладными, тяжёлыми, приятными в руке. Он нажал на крошечную головку, крышка тихо щёлкнула, открыв циферблат. В тишине мастерской вдруг стало слышно тихое, размеренное тиканье: тик-так, тик-так… Звук был удивительно живым, успокаивающим. Он завёл часы крошечным ключиком, который висел рядом на цепочке. Стрелки дрогнули и пошли. Секундная — плавной, непрерывной дугой, минутная — с едва уловимым скачком.
Он вышел из мастерской, держа в руке серебряные часы. Двадцатка, выигранная в игре с фальшивым золотом и фальшивыми же деньгами, превратилась в это. В кусочек настоящего времени. В механизм, который, несмотря на все перипетии, продолжал идти. Он поднёс часы к уху, слушая их стук. Тик-так. Тик-так. Это был звук не стоячей воды поражения, а движения. Медленного, но неумолимого.
Вернувшись в гостевой дом, он повесил цепочку, купленную у Дяди Вани, на гвоздик у зеркала — как забавный трофей, напоминание об абсурдности дня. А часы положил на тумбочку. Их тиканье заполнило тишину комнаты.
На следующее утро моторист установил новый термостат. Артём заплатил ему частью тех самых рублей, что получил за двадцатку. Садясь в машину, он положил часы на панель. Солнечный луч упал на серебряную крышку, заиграл на ней бликами.
Он завёл мотор. «Москвич» кашлянул, чихнул и затарахтел, но звук был уже не таким болезненным. Артём тронулся с места, выехал на трассу. Впереди лежала дорога. Куда? Он ещё не знал. Может, домой. Может, куда-то ещё. Но теперь на панели перед ним тикали часы. Настоящие. Они отсчитывали не минуты, украденные жуликами на пыльном рынке, а новое время. Его время. Время, которое, как оказалось, можно было купить не за фальшивое золото, а за двадцать долларов сдачи, взятых с улыбкой у самой судьбы. И это была самая честная сделка в его жизни. Сделка, которая только начиналась.
