— Только попробуй тронуть этот карбюратор, Лара, я тебя прокляну! Это ж советская сталь, сейчас такую не делают! В ней углерода больше, чем в твоих кремах от морщин!
Леонид стоял в дверях балкона, раскинув руки, словно библейский пророк, защищающий священную гору. Только вместо скрижалей за его спиной громоздилась гора хлама: лысые покрышки, источающие аромат прелой резины, стопки журналов «За рулём» за девяносто восьмой год и тот самый карбюратор, жирный, как чебурек с вокзала.
— Лёня, — голос её дрожал от сдерживаемого бешенства, — нам ступить негде. Я вчера хотела белье повесить, так зацепилась халатом за твою лыжу. Чуть не улетела с седьмого этажа вместе с этой лыжей! Им тридцать лет! Ты на них последний раз вставал, когда Ельцин ещё танцевал!
— Это «Фишер»! — взвизгнул Леонид, любовно поглаживая рассохшееся дерево. — Они каши не просят. А вдруг война? А вдруг снежные заносы, транспорт встанет? Как я за хлебом пойду?
Лариса закатила глаза так сильно, что увидела собственный мозг. Там, в мозгу, красными буквами мигало слово: «БЕЗНАДЁГА». Спорить было бесполезно. На любую просьбу разгрести этот авгиев хлев Леонид реагировал так, будто у него просят пожертвовать почку. Причём, без наркоза.
— Ладно, — сказала она, резко разворачиваясь на пятках. — Живи со своими сокровищами. Только когда тебя завалит насмерть коробками от видеокассет, я МЧС вызывать не буду. Я просто замурую дверь.
Это было неделю назад. А сегодня утром Леонид, чмокнув жену в щёку и наказав «беречь крепость» (о Господи, опять эти его словечки), укатил в командировку. В Тверь. Наладка оборудования. На пять дней.
Лариса закрыла за ним дверь. Щёлкнул замок. Тишина.
«Ну всё, — подумала Лариса, и внутри неё заработал невидимый моторчик. — Либо сейчас, либо я сойду с ума».
Она вышла на балкон. Запах стоял специфический: смесь пыли, старого лака и чего-то кислого (возможно, это были огурцы, которые Лёня закатал в 2015-м и забыл). Она пнула носком тапка сломанный принтер. Тот отозвался жалобным пластиковым скрипом.
— Прости, друг, — прошептала Лариса злорадно. — Твоё время истекло.
Она достала телефон. Камера щёлкала, как затвор автомата. Ракурс слева: гора лысой резины. Ракурс справа: моток ржавой проволоки. Крупный план: монитор с выпуклым кинескопом, который весит больше, чем сама Лариса.
Через пятнадцать минут объявления полетели в сеть. Авито, Юла, местные паблики «Отдам даром», чат дома, чат района.
Текст она писала с вдохновением, достойным Льва Толстого, если бы тот продавал б/у технику:
«Отдам даром! Самовывоз! Срочно! Принтер — мечта Кулибина, внутри богатый внутренний мир из запчастей. Лыжи винтажные, помнят лучшие сугробы СССР. Покрышки для клумбы или для постапокалиптического декора. Забирайте всё, иначе выкину в жерло вулкана!»
Первый звонок раздался через три минуты.
— Алло, — прохрипел мужской голос, — а проволока медная или алюминий?
— Какая вам разница? — бодро ответила Лариса. — Она бесплатная!
— Еду, — буркнул голос.
И началось.
Квартира превратилась в проходной двор, но Ларису это не пугало. Наоборот, она чувствовала азарт полководца. Она стояла в прихожей, указывая направление, как регулировщик.
Первым пришёл «Кузьмич» — мужичок неопределённого возраста в засаленной кепке. Он посмотрел на моток проволоки и ржавые уголки с таким вожделением, с каким мужчины обычно смотрят на финал Лиги Чемпионов.
— Хозяйственная вы женщина, — одобрительно крякнул он, взваливая на плечо килограмм тридцать железа. — Муж-то не прибьёт?
— Муж объелся груш, — отрезала Лариса. — Забирайте ещё вон ту коробку с болтами, и я вам дам сто рублей на проезд.
Кузьмич ушёл счастливый, гремя железом на весь подъезд.
Следом явились студенты. Тощие, в очках, они напоминали молодых воробышков. Им нужен был монитор и системный блок.
— Нам для инсталляции, — пояснил один, поправляя очки. — Мы делаем арт-объект «Смерть аналоговой эпохи».
— Да хоть смерть, хоть рождение, — махнула рукой Лариса. — Только не уроните на паркет.
Принтер забрал какой-то дедушка. Сказал, что разберёт на моторчики для внука. Лариса даже помогла ему донести агрегат до лифта. Когда принтер навсегда скрылся в кабине, она почувствовала, как с души свалился камень. Или не камень, а кусок пластика весом в пять кило.
Но самым сложным были покрышки. Четыре огромных, вонючих колеса. Они лежали в углу, как спящие бегемоты. Никто не хотел их брать. «Кому нужен этот мусор?» — писали в чате.
Лариса не сдавалась. Она обновила объявление: «Шикарные основы для лебедей! Украсьте свой двор! Эксклюзивный дизайн протектора (его почти нет)! Доплачу 500 рублей тому, кто вывезет все четыре!».
Через час в дверь позвонили. На пороге стояла парочка — парень с девушкой, оба в татуировках и с пирсингом.
— Мы за резиной, — сказал парень басом. — Нам для квеста нужно. Типа антураж заброшенного бункера.
— Родные мои! — Лариса чуть не расцеловала их. — Берите! Вот вам пятихатка, купите себе мороженого. Или пива. Что вы там пьёте.
К вечеру первого дня балкон опустел наполовину. Но оставалась «кладовка смерти». Там, в недрах шкафа, Леонид хранил самое ценное: старые куртки, которые «ещё можно на дачу», сломанные удочки и коробки с неведомой фигней.
— Ну, с богом, — сказала она и потянула за ручку шкафа.
На неё вывалилась гора пыльных тряпок. Лариса чихнула три раза подряд. «Будь здорова, Лара, — сказала она сама себе. — Ты выживешь».
Следующие два дня прошли в тумане. Лариса мешками таскала мусор на помойку. Соседи косились, бабушки у подъезда шептались: «Никак Лариска переезжает? Или мужа выгнала?». Лариса только загадочно улыбалась и тащила очередной пакет, из которого торчала ножка сломанного табурета.
В одной из коробок она нашла свои старые туфли, которые считала потерянными пять лет назад. Лёня, оказывается, запихнул их в коробку с надписью «Разное. Провода».
— Ах ты ж хомяк! — выругалась она. — Ну, Лёня, держись.
К среде балкон был пуст. Девственно чист.
Лариса стояла посередине и не верила своим глазам. Оказывается, там был пол! Плитка! Она даже забыла, какого она цвета. Оказывается, бежевая.
Она мыла балкон полдня. Тёрла с остервенением, смывая грязь десятилетий. Вода в ведре становилась чёрной мгновенно. Она меняла воду раз двадцать. Руки саднило от химии, спина ныла, но внутри разгорался огонь победы.
Когда последнее стекло засияло, пропуская закатное солнце, Лариса поняла: назад дороги нет. В эту пустоту нельзя возвращать хлам. Эта пустота требовала красоты.
Она достала «заначку». Деньги, отложенные на «чёрный день».
— Чёрный день отменяется, — решила она. — Объявляется светлый день.
Вечером приехала доставка.
Плетёное кресло. Ротанг, мягкая подушка цвета слоновой кости. Оно было таким уютным, что хотелось в нём жить. Маленький круглый столик на гнутых ножках. И гирлянда. Длинная нить с тёплыми жёлтыми лампочками.
Лариса расставила мебель. Повесила гирлянду под потолком. Зажгла свет.
Балкон преобразился. Это больше не был склад забытых вещей. Это была веранда парижского кафе. Это была палуба круизного лайнера.
Лариса открыла бутылку белого сухого. Налила бокал. Села в кресло. Оно мягко качнулось, принимая её уставшее тело. Она сделала глоток и посмотрела на город. Огни машин внизу сливались в реки, окна домов горели тёплым светом.
— Господи, — прошептала она. — Как же хорошо.
Она сидела так час, может два. Просто дышала. Воздух на балконе был свежим, без примеси старой резины. Это был запах свободы.
Пятница, вечер. Звонок. Лариса выдохнула, поправила прическу и открыла.
Леонид — небритый, усталый, с вялым букетиком, но довольный.
— Привет, хозяюшка! Как крепость? Стоит?
— Еле отстояла, — Лариса обняла его, чувствуя напряжение в плечах.
— В смысле? — он напрягся. — Случилось чего?
Лариса выдержала паузу.
— Мой руки, ешь борщ. Не с порога.
За столом Леонид не выдержал, отодвинул тарелку:
— Ну, говори. Трубу прорвало?
— Хуже. Во вторник приходили. Комиссия из ЖЭКа с пожарным инспектором. Майор какой-то, злой, как собака.
Леонид выронил вилку:
— Зачем?
— Рейд «Безопасное жильё». Балконы проверяли. Увидели наш склад и сразу протокол: «Скопление горючих материалов, угроза жизни всему подъезду».
Она говорила быстро, рубя воздух ладонью:
— Орал так, что стекла дрожали! Выписал штраф — пятьдесят тысяч для начала. И предписание: очистить за 24 часа. Иначе — суд.
Глаза у Леонида стали круглыми.
— Пятьдесят тысяч? Да это же частная собственность!
— Я ему так и сказала! А он мне кодекс под нос. Я так испугалась, Лёня. Ты недоступен... Пришлось нанять людей. Вывезли всё под чистую. Я еле уговорила штраф не выписывать.
Леонид побелел. Вскочил и рванул к балкону, надеясь, что это дурной сон. Распахнул дверь.
Вместо привычных баррикад — пустота. Плитка, закат и одинокое плетёное кресло под гирляндой.
— Мой «Фишер»... — простонал он. — Журналы...
— Я нас спасла! — крикнула Лариса из кухни. — Скажи спасибо, что не разорились!
Леонид застыл. Ему было больно, словно отрезали кусок жизни. Но потом он глянул вдаль. Седьмой этаж. Впервые за годы коробки не закрывали вид на парк. Воздуха — море.
Он осторожно, бочком, опустился в кресло. Ротанг скрипнул, принимая вес.
— Ох... — вырвалось у него.
Лицо, сначала злое, начало расслабляться.
— Звери, — буркнул он, но уже без ярости. — Совсем ошалели бюрократы... А кресло откуда?
— Соседка отдавала, — соврала Лариса, выходя с бокалом вина. — Я забрала, чтоб эхо не гуляло.
Леонид сделал глоток, погладил подлокотник.
— Ты молодец, Ларка. Бойкая. Другая бы растерялась.
— Я старалась, Лёнь.
Он помолчал, глядя на городские огни.
— А знаешь, просторно. Дышать легче. И удобно, чёрт возьми. Кофе можно пить.
— Нужно, Лёня.
Вдруг он встрепенулся, голос стал тревожным:
— А чемодан на антресоли? Без ручки который? Ты не трогала?
— Нет, антресоли не проверяли.
— Фух, — выдохнул муж. — Слава богу. Там подшипники редкие.
Лариса уткнулась носом ему в плечо, пряча улыбку. Подшипники она переживёт. Главное — балкон наш.
Леонид допил вино и посмотрел на звёзды.
— Красиво. Надо телескоп купить. Места-то теперь навалом.
— Купим, — кивнула Лариса.
Но сначала она купит второе кресло. Это теперь её личный курорт, и никакой майор Журавлёв этого не отнимет.