Старая квартира пахла лекарствами, вареньем и одиночеством. Марья Ивановна, казалось, стала прозрачной за те несколько недель, что не вставала с постели из-за болезни. Сергей Петрович принес ей суп, который сварила его невестка, и поставил кастрюльку на табуретку рядом с кроватью.
— Спасибо, Сережа, — прошептала Марья Ивановна, слабо сжимая его руку высохшими пальцами. — Без вас я бы совсем...
— Что вы, Мария Ивановна, соседи ведь.
Она помолчала, собираясь с силами, потом снова заговорила, и в ее глазах вспыхнул тревожный огонек:
— Сережа, ты за квартирой пригляди, когда меня в больницу заберут. Особенно Сашку, внука моего, не пускай. Ключи у него есть, но он... — она запнулась, потом с трудом, будто сопротивляясь самой себе, выдохнула: — Он все продаст. Ему только деньги нужны. Обещай.
— Обещаю, — твердо сказал Сергей. — Ничего не дам ему растащить. Отчитаю как следует.
— Он не отчитается... Он наглый и глупый... — старушка закрыла глаза, и ее рука разжалась. Заснула.
* * *
Она ушла тихо, утром следующего дня, так и не попав в больницу. А уже в понедельник Сергей Петрович, услышав громкую музыку и чьи-то неторопливые шаги из-за стены, нахмурился и выглянул в подъезд. Дверь в квартиру № 47 была распахнута настежь.
Молодой парень в яркой куртке и джинсах с огромными дырами на коленях выносил оттуда большую картонную коробку. Из-под ее неплотно сомкнутых створок виднелось белое фарфоровое блюдо с причудливым узором и позолотой по краю. Сердце Сергея Петровича екнуло: он узнал тот самый сервиз, который Марья Ивановна показывала ему несколько лет назад с гордостью, рассказывая, что ему уже триста лет и он пережил революцию и войну. В ее семье он передавался из поколения в поколение.
— Саша! — голос Сергея Петровича прозвучал резко, как выстрел, в тишине подъезда.
Александр вздрогнул, чуть не выронив ношу, и обернулся. Его лицо, умное, но пустое одновременно, выразило сначала удивление, а затем — раздражение.
— Чего надо? — бросил небрежно.
— Что это ты несешь? — Сергей Петрович сделал шаг вперед, преграждая путь к лестничной клетке. Руки слегка дрожали, но внутри собрался тугой узел решительности.
Саша просверлил его недовольным взглядом.
— А что, нельзя? Бабушкины вещи. Мое наследство, — он ехидно ухмыльнулся, оглядывая старика с ног до головы. — Имею полное право. Папаша мой, между прочим, прямой наследник, а я как бы его представитель.
— Твой папаша тут два раза был за последние пять лет! — вспылил Сергей Петрович. — А твоя бабка завещала, чтобы ты ничего не трогал! Она мне лично наказывала! Я слово дал!
Парень смотрел на него, словно на сумасшедшего, говорящего на незнакомом языке. В его взгляде было столько снисходительного презрения, что у Сергея Петровича перехватило дыхание от ярости. Да как он смеет? Щенок!..
— Слушайте, вы кто такой вообще, чтобы мне указывать? — с нарочитой, ядовитой вежливостью произнес Александр. — Сосед просто. Мало ли, с кем там бабка дружбу водила. А я — внук, семья, по закону с ней связан. У меня ключи есть, видите? — он позвенел в воздухе связкой с видом триумфатора. — Идите-ка лучше свои грядки полейте, дедуля, не мешайте наследным имуществом распоряжаться.
Он легко, плечом отстранил старика, который от неожиданности отшатнулся и прислонился к косяку двери, и быстрыми, уверенными шагами побежал вниз по лестнице, унося коробку с историей целой семьи. Сергей Петрович остался стоять на площадке, слушая удаляющиеся шаги, и чувствовал жгучую, унизительную смесь стыда и полного бессилия. Он дал слово старой, одинокой женщине и не сдержал его. Оказался бессилен против наглой молодой глупости.
* * *
Вечером, когда приехала внучка Аня, Сергей Петрович молча поставил на стол чайник и сел, глядя в окно на темнеющий двор. Аня сразу поняла, что что-то не так.
— Дед, что случилось? Марья Ивановна?
— Ее Сашка... — Сергей Петрович с трудом подбирал слова. — Приехал. Сервиз тот, фамильный, унес. А я... я ничего не смог. Я же обещал...
Он рассказал все, и его рассказ был полон горького самоосуждения. Анна слушала, подперев подбородок кулаком, не перебивая. Ее лицо, которое с детства портил чуть кривоватый, с небольшой горбинкой нос, было серьезным и сосредоточенным. Когда дед замолчал, она тяжело вздохнула.
— Дед, юридически мы ничего не сделаем. Он член семьи, у него были ключи, он входил в квартиру, не взламывая дверь. Это не кража по Уголовному кодексу. Максимум — гражданский спор о разделе имущества между наследниками, но отец Александра, судя по всему, в этом участвовать не будет. Ему все равно на этот сервиз.
— Так что же, он все распродаст, а мы смотреть будем? Мария Ивановна в гробу перевернется! Она его берегла как зеницу ока!
— Подожди, — Анна решительно достала смартфон. — Ты сказал, он унес сервиз. Ты помнишь, как он примерно выглядел?
Она быстро нашла в поиске несколько антикварных магазинов в центре города и принялась методично обзванивать их, четко описывая сервиз: белый фарфор, позолота, синие цветы, предположительно XVIII век. В третьем по счету, элитном салоне на одной из пешеходных улочек, ей ответили утвердительно.
— Да, у нас такой недавно появился. Приносил молодой человек.
Через час, отпросившись с работы, Аня уже стояла перед витриной этого салона. У нее невольно перехватило дыхание. За толстым, идеально чистым стеклом, на темно-синем бархатном ложементе, стоял тот самый сервиз. Он был прекрасен. Изумительной работы белоснежный фарфор с тончайшими золотыми гирляндами и нежными, будто живыми незабудками. Он будто светился изнутри.
И тут ее взгляд упал на маленький, изящный ценник. Цифра вызывала легкий шок: 110 000 рублей.
Из подсобного помещения вынырнул ухоженный мужчина лет пятидесяти, в дорогом кардигане и очках в тонкой оправе.
— Здравствуйте. Это не вы случайно сегодня интересовались сервизом по телефону? — спросил он вежливо.
— Да. Вы его купили у молодого человека по имени Александр? — уточнила Анна, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Да, купил, но имени продавца не знаю. Молодой человек в драных джинсах и желто-фиолетовой куртке. Что-то не так? — в его глазах мелькнула легкая настороженность.
И Анна рассказала. Не эмоционально, не жалуясь, а сухо и четко, как констатацию неприятных фактов. Она говорила о предсмертной просьбе старушки, о своем дедушке, который дал умирающей честное слово, о наглости внука, продавшего память, как старую рухлядь. Она не просила и не требовала — просто излагала историю, глядя ему прямо в глаза.
Антиквар выслушал, не перебивая, изредка кивая. Его лицо оставалось невозмутимым.
— Понимаю. Печальная в общем-то история. Мальчик действительно продал его за бесценок. Сказал, что срочно нужны деньги на перспективный бизнес-проект. Очень торопился.
— А вы знаете, сколько он стоит на самом деле? — спросила Анна, снова кивнув на ценник.
— Конечно, — мужчина чуть улыбнулся. — Но я, простите, не благотворительная организация. Я предложил ему рыночную цену выкупа. Он согласился, не торгуясь. Его проблемы меня не касаются.
Анна посмотрела на него прямо, ее взгляд стал жалостливым. Она молитвенно сложила перед собой руки.
— Пожалуйста, продайте мне его обратно. За те же сто десять тысяч, что вы заплатили. У меня больше нет, а деду очень важно это все, понимаете? Я боюсь, как бы из-за этой глупой истории его инфаркт не хватил!
Антиквар приподнял бровь, непонимающе глядя на нее.
— Романтик? Хотите восстановить справедливость? Вернуть реликвию в семью?
— Нет, — ответила Анна. — Хочу уберечь дедушку от сердечного приступа. Если бы не он, я бы сюда не пришла никогда, поверьте. Мне вообще дела нет до каких-то сервизов и их наследников.
Антиквар задумался. Анна видела, как он колеблется между желанием получить выгоду и помочь ей, и внутренне молилась, чтобы второе победило.
— Ладно, — наконец проворчал он. — Так уж и быть.
Через минуту Анна радостно бежала к банкомату.
Она копила на операцию десять лет. С шестнадцати. В школе ее дразнили «носатой» и «горбоносой», а во дворе обзывали «ведьмой» — и это оставило глубокую рану и комплексы на всю жизнь. Аня ненавидела свое отражение в зеркале, проклинала генетику, наградившую ее таким «шнобелем», яростно, до слез мечтала о ринопластике — и одновременно боялась ее. Ведь если попадется плохой врач, то он не только ничего не исправит, но еще и создаст дополнительные уродства.
Все ее сбережения, вся ее надежда на новое лицо, на другую, более уверенную жизнь, — ровно 100 000 рублей. Еще десять она заняла у проверенной подруги, которая знала про ее мечту.
Через полчаса Аня вернулась в салон. Деньги лежали в сумочке. Антиквар принял их, пересчитал с профессиональной скоростью и без лишних слов упаковал сервиз в несколько слоев пузырчатой пленки и уложил в прочную картонную коробку.
— Удачи вам, — сказал он на прощание, и в его тоне слышалось нечто похожее на одобрение.
— Спасибо, что вошли в мое положение.
* * *
Через неделю, разместив объявления на специализированных ресурсах для коллекционеров, она нашла покупателя — пожилого мужчину из другого города, который давно охотился за подобным сервизом для своей коллекции русского фарфора. Он без торга согласился на цену в 250 000 рублей, лишь попросив сделать несколько дополнительных фотографий.
И вот деньги лежат на ее банковском счете. Чистые, ничем не пахнущие, цифры на экране. Аня перевела подруге десять тысяч, а остальные... остальные были билетом к другой жизни — без постоянного взгляда исподлобья, без желания спрятать лицо в высоком воротнике, без этого вечного, въевшегося в душу чувства ущербности.
Она пришла к деду с пустыми руками, с виновато-расстроенным выражением лица.
— Нет, дед, они не стали продавать. Сказали, что это их товар теперь, и они вложили в него деньги. Ничего не поделаешь. Юридически мы бессильны.
— А... жаль, — старик потупил взгляд, глядя на заварочный чайник. Ему было горько и стыдно, что он подвел свою старую подругу, не смог защитить то, что ей было дорого.
Анне тоже было немного стыдно. Она смотрела на своего доброго, наивного деда, который верил в честное слово и справедливость, и советь больно колола ее изнутри. Она обманула его. Единственного человека, который любил ее такую, какая она есть, с кривым носом.
Но потом она вспоминала все эти годы. Школьные коридоры, где она слышала за своей спиной смешки, двор, где мальчишки кричали ей вслед обидные прозвища. Свое отражение в зеркале, которое она всегда старалась избегать. Вспоминала наглое, самодовольное лицо Александра, с которым он говорил ее деду: «Идите-ка свои грядки полейте». Он украл не просто сервиз. Он украл у старика веру в свою способность защитить обещанное.
И стыд отступал, сменяясь холодным, твердым, как камень, удовлетворением. Она не украла. Она не ограбила. Она просто переиграла глупца и хама на его же поле. Справедливость — это не всегда возвращение чужого добра на место. Иногда это просто возможность взять свое. Свое будущее. Свою уверенность. Свою красоту.
И она эту возможность взяла.
Автор: Саша Ибер
---
---
Живи и радуйся
Дарья бродила по огромному магазину. В нем, как в лабиринте, легко можно было заблудиться – хитроумные маркетологи специально устроили все так, чтобы покупатели не смогли выбраться из плена товарного изобилия, угодливо разложенного на витринах.
- Все, что угодно для души! Чего изволите? Фруктов? Пожалуйста!
В плетеных корзинах (чтобы аппетитнее смотрелось) россыпью драгоценных великанских гранатов красуется спелая черешня. Так и просится в рот. В тонкой пушистой кожице, на ощупь напоминающей щечку невинного младенца, искусно, нарядным бочком обращенные к покупателю, так и манят к себе восхитительные персики. Груши радуют многообразием сортов. Экзотические бананы от зеленых до ярко-желтых, на любой вкус, соседствуют с красивыми, густо-красными, почти бордовыми яблоками. Гроздья винограда, прозрачного, медового, вальяжно свисают из искусно сделанных ящичков, призывая зевак: купите, купите, ну купите же нас!
Дарья полюбовалась налитыми южным, сладким соком, ягодами. Отошла. Проползла мимо холодильников, где за чисто протертыми стеклами тесно друг к другу стояли бутылки, бутылочки, баночки и коробочки с молочной продукцией. Молоко, йогурты, сметана, творог – десятки наименований, сразу и не разобраться, где что.
Можно было бы купить банку зерненного творога в сливках, бухнуть в него пару ложек вишневого варенья и с наслаждением съесть. Можно и сырка взять, козьего, например. Говорят, полезный. Или коктейля молочного со вкусом пломбира – раньше в городском кафе «Буратино» Дарья частенько такой сыну покупала. А теперь, гляди-ка, бери бутылку готового, да пей, сколько хочешь, и в очереди стоять не надо.
При мысли о Саше, сыне, сердце Дарьи тоскливо сжалось. Как давно это было: Сашке восемь лет, они сидят за столиком кафе и смеются. Сашка потягивает через трубочку коктейль, и трубочка, елозя по почти пустому донышку стакана, издает хрюкающие звуки. За Сашку делается даже неловко, но тот не замечает маминого смущения и заливисто хохочет. Где теперь Дарьин Сашенька? Нет его на свете. Его нет, и кафе «Буратино» тоже нет – в небольшом павильоне на Вокзальной улице теперь расположен модный суши-бар. Что это за суши-бар, Дарья не имеет никакого понятия – она пробегает мимо, стараясь даже не глядеть на витрину.
Около продолговатых ящиков с замороженными полуфабрикатами какая-то пара застряла:
- Да возьми ты сразу в упаковке. В них льда меньше! – говорит женщина средних лет, коротко стриженная, в смешных парусиновых штанах.
Но ее супруг не слушает: специальным совочком ссыпает в пакет красных, похожих на российскую медведку, то ли жуков, то ли раков неаппетитного, диковинного вида.
Мужчина – ровесник Саши. Он совсем не похож на сына Дарьи: Саша был высок и жилист, а этот, наоборот, коренаст и грузен. У Саши темные волосы и карие глаза, а у мужчины светлый ежик на круглой крепкой голове и глаза светлые. Разве что улыбка одинаково открытая и добрая. Дарья не удержалась:
- А что это такое вы сейчас берете?
Женщина ответила:
- Креветки. – Она взглянула на Дарью, и поспешно добавила: - Но они вам не понравятся.
- Почему?
- Ну… вы раков пробовали? – мужчина вмешался в разговор, - так они раков напоминают. Сваришь с укропчиком и трескаешь под пивко.
Дарья улыбнулась и призналась, что никогда не пробовала раков.
- Да ладно, уж любой парень наловит! – сказал мужчина.
- Да у нас в семье не было мужиков-то, одни девки. Отца убило на войне. Остались мама да нас трое. Какие там раки. Нет. Не пробовала.
В глазах незнакомого мужчины плеснулся жалостливый, понимающий интерес. И этот его интерес вдруг толкнул Дарью к нему ближе. Будто открылась запертая дверь, и кто-то ее ласково позвал внутрь, из морозной, стылой нежити в тепло уютного дома.
Плотину, тщательно сдерживаемую стеной долгого молчания, наконец прорвало. Дарья заговорила. Она рассказала незнакомцу про похороны мужа год назад, про то, как сын ушел вслед за отцом через три месяца. Про то, как она осталась совсем одна, и даже невестка не приехала, и внучка, наверное, не знает, жива бабка или нет. И что ей сегодня день рождения, и она решила купить что-нибудь вкусненькое, но не знает, что. Ничего совсем не хочется. И что ей исполнилось восемьдесят семь лет, и родом она из деревни Дыми, и там, в деревне Дыми, она видела, как немецкие летчики стреляли по домам, а мама отгоняла ее от окна… И что ей так не хватает Сашеньки, а он совсем ей не снится, Колька, паразит, каждую ночь ее бранит, поедом ест, а Саша так и не приходит…
Только бы не ушла эта пара, только бы выслушала ее. Она так давно ни с кем не разговаривала…
. . . дочитать >>