Тихий вечер пятницы разливался по квартире густыми, бархатными сумерками. Маргарита стояла перед большим, в старинной раме, зеркалом в спальне и смотрела на своё отражение. В руках она держала платье. Не просто платье, а бирюзовое шёлковое платье, которое когда-то, кажется, в прошлой жизни, купила на курорте. Оно было цвета морской волны в ясный день, такого же оттенка, как и её глаза. Когда-то оно сидело на ней идеально, подчёркивая и талию, и грудь, и длину ног. Сейчас же оно лежало на её руках, как некий артефакт из другой эпохи, вызов, брошенный времени.
«А вдруг сегодня решится моя судьба?» — мелькнула в голове мысль, наивная и одновременно пугающая. Она тут же отогнала её, но в глубине души что-то ёкнуло — слабая, давно забытая надежда. «Поздно? — спросила она себя внутренним голосом. — Нет. Никогда не поздно». Это был девиз, который она повторяла как мантру последние несколько лет, с тех пор как окончательно развелась с Игорем и сын Антон съехал в свою студенческую общагу.
Она надела платье. Шёлк прохладно скользнул по коже. Она застегнула молнию на боку, с трудом, задержав дыхание. И встала перед зеркалом. Оттуда на неё смотрела женщина. Немолодая. С лицом, на котором годы оставили свои мягкие, но неумолимые следы: лучики морщинок у глаз, которые раньше называли смешинками, а теперь просто морщинками, более чёткая линия губ, чуть опущенные уголки которых выдавали привычку к лёгкой грусти. Но глаза… Глаза остались прежними — большими, задумчивыми, цвета бирюзы. Платье действительно оживило её лицо, отблеск шёлка играл на скулах, делая кожу чуть светлее.
«Волосы, — критически оценила она, проводя рукой по волосам. — Волосы ещё хорошие». Они были густыми, длинными, уложенными в мягкую волну. Но это была уже не та золотистая, пышная грива, которая сводила с ума мужчин в её двадцать пять. Цвет потускнел, появилась седина у висков, которую она тщательно закрашивала каждые три недели. «Ну да, сорок пять — это совсем не двадцать пять, — с грустной усмешкой подумала она. — Но душа-то… душа всё так же хочет любить, смеяться, ждать чуда. Она не постарела. Она в ловушке».
«Свидание в сорок пять. А не смешно ли это, вообще?» — прозвучал внутри едкий, язвительный голос, голос её собственных страхов и сомнений.
За всем этим действом с высокого бархатного пуфика у окна наблюдал кот. Большой, пушистый, цвета мокрого асфальта с белой манишкой и такими же белыми «носочками» на лапах. Его звали Тишка. Он сидел, поджав под себя лапы, и смотрел на Маргариту неподвижным, жёлтым, как два маленьких солнца, взглядом. Взгляд у него был всегда оценивающий, проницательный, даже критичный. Порой Маргарите казалось, что в этом взгляде столько человеческого, столько понимания, что становится не по себе. Словно этот пушистый комок знает о ней всё — и её ночные слёзы в подушку, и её тайные надежды, и её разочарования.
«Ну что, Тиша, — сказала она вслух, поворачиваясь к нему. Голос её прозвучал неестественно бодро. — Как мне это платье? Как я выгляжу, зацени?»
Кот медленно, с королевским достоинством, перевёл взгляд с неё на её отражение в зеркале. Долго смотрел. Потом снова уставился на саму Маргариту. Его взгляд был… приунывшим? Нет, это, наверное, ей показалось. А потом… потом Маргарите почудилось, что уголки его кошачьего рта дрогнули в самой что ни на есть человеческой, снисходительной ухмылке.
«Ну, это, скорее всего, мне показалось, — быстро отмела она эту мысль. — Коты не ухмыляются. Они мурлыкают, шипят, мяукают, но не ухмыляются».
На самом деле, если бы она могла взглянуть на себя со стороны, то увидела бы привлекательную, ухоженную женщину. Мягкость её движений, спокойная грация, этот особый свет в глазах — всё это привлекало мужчин. Но привлекало как-то на расстоянии. Близко подпускала она немногих. И вот уже пять лет она была одна. Не просто одна — а с ощущением пустоты в большом, трёхкомнатном «сталинском» наследстве от бабушки, которое теперь казалось слишком просторным и тихим.
Она вздохнула, и её мысли невольно унеслись к прошлой встрече с Петром, которая состоялась неделю назад. Они познакомились через общих знакомых, переписывались в мессенджере пару недель, и он, наконец, пригласил её к себе. Петр. Пятьдесят два года, экономист, тоже разведён, дети взрослые.
Она вспомнила тот вечер с лёгкой дрожью брезгливости. Он жил недалеко, в таком же старом доме. Когда он открыл дверь, её обдало странным, затхлым запахом — смесью старой пыли, несвежего табака и чего-то ещё, кисловатого. Квартира была большая, но захламлённая. Книги, папки, какие-то детали от чего-то технического валялись повсюду. На полу в прихожей лежал потрёпанный коврик, и когда она сняла туфли, то ощутила, как к чулкам что-то липкое пристало. Она едва сдержала гримасу. Петр же, казалось, ничего не замечал. Он был одет в поношенные домашние брюки и растянутую водолазку, на ногах — стоптанные тапочки.
«Проходи, располагайся, — сказал он, не глядя ей в глаза, и махнул рукой в сторону зала. — Извини за беспорядок, холостяцкие привычки».
Она попыталась быть милой, общительной. Расспрашивала о работе, о детях. Он отвечал односложно, как будто делал одолжение. В его манерах сквозила какая-то странная надменность, словно он делал ей честь, согласившись на это свидание. Ни капли тепла, ни искры интереса. Они пили чай из старых, потрескавшихся кружок с дешёвым печеньем «Юбилейное». Разговор не клеился. Через час она, сославшись на усталость, собралась уходить. Он проводил её до подъезда, даже не предложив довезти, хотя на улице лил дождь. И всё. Тишина. Целую неделю ни звонка, ни сообщения.
А вчера вечером раздался его звонок. Голос в трубке был таким же ровным, безэмоциональным.
«Маргарита? Это Пётр. Завтра вечером свободны? Могли бы встретиться в кафе на Ленинском? В восемь».
Не «как вы?», не «простите, что пропал», не «соскучился». Просто констатация факта и предложение, больше похожее на приказ. И она, к своему же удивлению, согласилась. Почему? От скуки? От одиночества? От этой вечной, глупой надежды, что, может, в этот раз всё сложится иначе?
«Может, я ему не так уж и нравлюсь? — терзала она себя теперь, разглядывая в зеркале складку на животе, отчётливо проступавшую под тонким шёлком. — Как же всё сложно в этом возрасте. Ни романтики, ни лёгкости. Одна прагматика и взаимная оценка „активов“».
Она выключила верхний свет, оставив только бра у зеркала. Мягкий, тёплый свет должен был быть льстить. Но нет. В этом приглушённом освещении все недостатки казались ещё выпуклее. Она подошла ближе, втянула живот, повернулась боком.
«Мама родная! — чуть не вслух воскликнула она. — Как же я поправилась!»
Шёлк предательски обтянул не идеально плоский, а мягкий, округлый живот. Несколько складок, которые в джинсах и свитере были незаметны, теперь кричали о себе. Печальная аналогия пришла в голову сама собой: «Похожа на окорок, перетянутый верёвочкой». Всё настроение, вся боевая готовность мгновенно испарились. Ей захотелось снять это глупое платье, надеть старый, растянутый халат, налить себе чаю и забыть обо всём. Глаза её наполнились предательской влагой.
«Да и не хочется мне идти, — призналась она себе. — Сердце не лежит. Чувствую, этот Пётр — человек с сюрпризами. И сюрпризы эти вряд ли будут приятными».
Он показался ей скуповатым — и в быту, и, что важнее, в эмоциях. Её бывший муж, Игорь, тоже был полон сюрпризов. Только это были сюрпризы в виде неожиданных долгов, запойных друзей на кухне и постоянных измен. Хватило. Правда, хватило.
«Может, и правда — хватит? — подумала она, опускаясь на край кровати. — Может, не стоит больше никого впускать в свою жизнь? Не стоит надевать это дурацкое платье и делать вид, что мне двадцать пять?»
Она сидела, сгорбившись, и чувствовала, как по щеке скатывается одна-единственная, обидная слезинка. В этот момент Тишка, до сих пор наблюдавший со своего поста, спрыгнул с пуфика. Он бесшумно подошёл, запрыгнул к ней на колени, уткнулся холодным носом в её подбородок и боднул её, как бы говоря: «Эй, очнись».
«Утешаешь?» — хрипло спросила Маргарита, проводя ладонью по его тёплой, бархатной спине.
В ответ кот замурлыкал. Не просто заурчал, а выдал целую симфонию — громкое, настойчивое, вибрирующее мурлыканье, которое заполнило тишину комнаты. И в этом звуке ей почудились слова. Нет, не слова, а смыслы: «Всё хорошо. Я здесь. Не грусти. Хватит киснуть. Иди чай пить».
И это было так искренне, так по-кошачьи непосредственно, что она рассмеялась сквозь слёзы.
«Спасибо, Тишка. Я знаю. Только ты меня любишь любую. И полную, и некрасивую, и старую, и плаксивую. И я тебя люблю всякого. Даже когда ты вредничаешь и опрокидываешь мой цветок. Всё равно люблю».
Кот, удовлетворившись, устроился у неё на коленях клубочком, продолжая мурлыкать. И в этот момент решение созрело окончательно. Оно пришло не как поражение, а как облегчение.
«Зачем? — спросила она себя тихо. — Оно мне надо? Для кого я стараюсь? Для этого равнодушного, неряшливого человека, который даже не потрудился позвонить неделю? Чтобы ещё раз убедиться, что я никому не нужна? Нет уж. Спасибо».
Она уже собиралась снять платье и отправить Петру вежливый отказ, как вдруг зазвонил телефон. На экране светилось: «Соседка Наташа».
Маргарита взяла трубку.
«Рита, привет! Чем занимаешься? Небось, скучаешь?» — раздался бойкий, жизнерадостный голос. Наташа жила этажом ниже, была немного моложе, такая же одинокая «разведёнка», но с совершенно другим, солнечным характером.
«Да так… Ничего особенного», — уклончиво ответила Маргарита.
«А я тут, представляешь, чаевничать собралась! — затараторила Наташа. — Тортик купила, „Прагу“ настоящую, и наготовила всего: и бутербродов, и салатик… Знаешь, неделя такая выдалась — начальник зверь, проект горит, нервы, как канаты, натянуты. Прямо тортца захотелось, чтоб всё это сладостью заесть. Составишь компанию? А то одной как-то не очень, грустно».
Маргарита почувствовала, как внутри что-то оттаивает. Тёплый свет, женская болтовня, вкусный торт… И никаких оценок, никаких претензий, никакого напряжения.
«Знаешь, а я с удовольствием! — ответила она, и в её голосе впервые за весь вечер зазвучала искренняя радость. — Что мне взять? Может, покрепче чего? У меня есть хороший коньяк, мужики на работе подарили».
«О, это идея! — обрадовалась Наташа. — Тащи коньяк! Встречаемся через полчаса у меня!»
Повесив трубку, Маргарита ощутила прилив энергии. Она быстро сняла бирюзовое платье и аккуратно повесила его обратно в шкаф. Надела удобные мягкие легинсы и объёмный свитер. Взяла с верхней полки шкафа красивую бутылку коньяка в подарочной упаковке. Перед уходом она взяла телефон и, почти не задумываясь, набрала сообщение Петру:
«Добрый вечер, Пётр. К сожалению, наша встреча сегодня отменяется. Возникли непредвиденные обстоятельства, срочные дела. Всего доброго».
Она отправила сообщение, выключила звук на телефоне и оставила его на тумбочке в прихожей. «Значит, не судьба», — подумала она, но на этот раз в этой мысли не было горечи. Было спокойное принятие. Она погладила Тишку, который проводил её до двери своим всепонимающим взглядом, и вышла, захлопнув за собой дверь.
Вечер у Наташи прошёл великолепно. Они болтали обо всём на свете: о работе, о глупом начальнике Наташи, о взрослом сыне Маргариты Антоне, который звонил редко, о новых сериалах, о планах на лето. Смеялись до слёз, ели торт, потягивали коньяк из красивых бокалов. Маргарита забыла и про платье, и про Петра, и про свои складки на животе. Она чувствовала себя просто женщиной, которая хорошо проводит время с подругой. Она была собой — без прикрас, без напряжения.
Вернулась она домой уже за полночь, с лёгкой головой и тёплым чувством в груди. В прихожей мигал экран забытого телефона. Она взяла его. На экране — семь пропущенных звонков. Все от Петра. И несколько сообщений. Первое, через пять минут после её отказа: «Какие обстоятельства? Всё в порядке?» Второе, через полчаса: «Маргарита, это как-то несерьёзно. Мы же договорились». Третье, ещё через час: «Может, обсудим? Позвоните». И последнее, уже ближе к полуночи: «Я, кажется, был не прав на прошлой встрече. Мне бы хотелось извиниться. Давайте встретимся».
Она прочитала всё это, и на лице её появилась лёгкая, ироничная улыбка. «Получив отказ, активизировался, — подумала она. — Забеспокоился. Интересно стало». Раньше это, возможно, задело бы её, вызвало бы смешанные чувства. Сейчас же она чувствовала лишь лёгкое презрение и огромное облегчение, что не пошла на эту встречу. Её интуиция не подвела.
«Об этом подумаем завтра, — мысленно махнула она рукой. — А лучше — послезавтра. Или никогда».
Она пошла на кухню, налила себе стакан воды. Тишка, словно тень, последовал за ней. Она поставила воду, погладила кота.
«А знаешь что, Тиша? — сказала она ему вслух. — У меня есть ты. У меня есть Антон, хоть он и далеко. У меня есть Наташа и другие хорошие люди вокруг. У меня есть эта квартира, моя работа, которую я люблю. У меня есть книги, музыка, возможность поехать куда захочу. Жизнь… жизнь хороша. Как ни крути».
И это была не наигранная бодрость, а глубокое, выстраданное понимание. Она не сдалась. Она выбрала себя. Выбрала покой, уют, искренние эмоции вместо вымученного свидания с непонятным человеком.
Она довольная пошла спать. Перед сном она ещё раз взглянула на телефон, на последнее сообщение Петра. И просто удалила всю переписку. А потом стёрла и сам его номер из записной книжки.
В тёмной спальне, под мерное мурлыканье Тишки, свернувшегося калачиком у её ног, Маргарита уснула с улыбкой на лице. Завтра будет новый день. И он будет принадлежать только ей. А это самое главное свидание — свидание с самой собой — только начиналось. И оно обещало быть долгим, интересным и по-настоящему счастливым.
