12 июля 1947 года. Чукотская тундра. Кочевое стойбище, затерянное в двухстах километрах от ближайшего поселения. Майор запаса Кречетов, начальник геологической экспедиции, неотрывно следил за странным чукчей, что охотился с острогой у кромки замёрзшего озера. Что-то в нём было не так, неуловимо чуждое. Слишком уж европейский разрез лица, слишком знакомая, военная выправка в движениях.
И когда незнакомец обернулся, Кречетов увидел его глаза — бездонные, холодные, пронзительно-голубые. Майор сделал несколько шагов вперёд и окликнул его по-русски: «Добрый день». Чукча замер, будто каменный изваяние, и лишь после тяжёлой паузы медленно ответил: «Здравствуйте». Голос его был тих, но в нём безошибочно угадывался русский акцент. Кречетов, бывший военный, привыкший с полувзгляда читать в людях, спросил прямо: «Вы кто?». Мужчина молчал, глядя куда-то в себя, и наконец прошептал: «Меня зовут Рыквай. Упавший с неба».
«А по-русски?» — не отступал майор. Последовала долгая, тягостная пауза, и тишину разорвало признание, прозвучавшее как выстрел: «Громов. Капитан Александр Громов. ВВС». Кречетов не верил собственным ушам. В памяти всплыл осенний шум 1944 года в военном округе — пропал лётчик, перегонявший самолёт по ленд-лизу. Искали две недели, но тщетно; так и не найдя, списали как погибшего.
А вот он стоит — живой, загадочный и неузнаваемый в чукотской одежде, с охотничьим гарпуном в сильной руке. Чтобы понять, как капитан Громов стал чукчей Рыкваем, нужно вернуться на три года назад.
Двадцать четвертое октября 1944 года. Небо над Чукоткой, высота две тысячи метров, за бортом пятнадцать градусов мороза. Капитан Александр Громов вёл американский истребитель «Аэрокобра» по трассе ленд-лиза: Аляска — Чукотка, а дальше — прямиком на фронт. Это был его двадцать третий перегоночный рейс за полгода. Рутинная, почти техническая работа для двадцатишестилетнего лётчика, за плечами которого было два года настоящей войны. За эти два года Громов сбил двенадцать немецких самолётов, был награждён орденом Красной Звезды и дважды лежал в госпиталях. После второго тяжёлого ранения его комиссовали с передовой — слишком сильны были последствия контузий. Врачи настояли. Теперь он перегонял технику.
Спокойная работа, без боёв и зенитного огня. Дома, в Архангельске, его ждала жена Мария. Они поженились весной сорок второго, успели прожить вместе всего три счастливые недели, прежде чем война безжалостно разлучила их. Письма приходи редко, но каждое из них Александр хранил как святыню во внутреннем кармане своей лётной куртки. «Саша, война скоро кончится. Вернёшься, построим дом у реки, заведём детей» — эти строки он перечитывал перед каждым вылетом, они стали его молитвой и талисманом.
Металлический, сухой скрежет в двигателе раздался внезапно, когда до заветного аэродрома оставалось всего триста двадцать километров. Громов скользнул взглядом по приборам: температура масла неумолимо ползла в красную зону, давление падало. Он отчаянно пытался перейти на обогащённую смесь, но это помогло ненадолго. Двигатель, содрогнувшись в последней судороге, захлебнулся и заглох. Высота — тысяча восемьсот метров. И вдруг наступила оглушительная тишина, которую нарушал лишь свист ветра об фонарь кабины и собственное прерывистое дыхание в маске. Александр попытался выйти на связь по рации. В ответ — мёртвая, безжизненная тишь. Радио тоже отказало. Внизу, под крылом, расстилалась белая, безбрежная пустыня тундры без единого признака жизни: ни посёлков, ни дорог, ни огоньков человеческого жилья. Планировать он мог максимум на пятнадцать километров. И тут впереди блеснула зеркальная гладь замёрзшего озера. Единственный шанс на спасение. Громов развернул неповоротливую машину и повёл её к спасительной полынье.
Высота таяла на глазах: тысяча, восемьсот, шестьсот… Озеро стремительно приближалось, но он чувствовал — не дотянет. Не хватает каких-то трёхсот метров. Прямо перед озером вздымалась невысокая сопка. Шасси с грохотом зацепились за её вершину. Мир взорвался оглушительным рёвом ломающегося металла. Мощный удар. Самолёт перевернулся и понёсся вниз, кувыркаясь в ледяном вихре. Александра с силой швырнуло в привязные ремни, что-то тяжёлое и острое ударило в голову. Перед глазами заплясали ослепительные вспышки, крылья с треском отрывались, фюзеляж складывался, как картонный. А потом наступила тишина.
Он пришёл в себя, вися вниз головой. По лицу стекало что-то тёплое и липкое. Кровь. Попытка пошевелиться отозвалась в левой ноге адской болью — она была сломана, это он понял сразу. Правое плечо не слушалось, вывихнуто. Стиснув зубы, он расстегнул ремни и рухнул на потолок кабины, а затем вывалился наружу. Температура под минус пятнадцать, пронизывающий до костей ветер. Встать он не мог — голень безвольно висела под неестественным, страшным углом. Аварийный рюкзак… Три сигнальные ракеты ушли в бледное небо, оставив в нём алые, медленно гаснущие следы. Но кто увидит их здесь, за сотни километров от людей? Морфин из аптечки, укол в бедро. Острая боль отступила, сменившись оглушающей тяжестью. Попытка наложить шину провалилась — руки не слушались, плечо вывернуто. Холод сковывал всё сильнее. Громов кое-как забрался обратно в кабину, укрылся шёлком парашюта, разжевал последнюю плитку шоколада. Последней мыслью перед тем, как сознание угасло, была: «Завтра меня найдут». Потом — темнота.
Обнаружили его лишь через двое суток. Семья кочевых чукчей-оленеводов заметила на горизонте тонкую струйку дыма от тлеющих обломков. Глава семьи, шестидесятилетний охотник и шаман Тынатвал, решил проверить, что случилось. У разбитого самолёта они нашли бездыханное на вид тело в кабине. Но когда Тынатвал приложил ладонь к груди лётчика, под пальцами почувствовалось слабое, едва уловимое биение сердца. Живой. Едва живой, но живой.
Чукчи осторожно извлекли Громова из металлических тисков обломков и уложили на мягкие оленьи шкуры. Александр был без сознания. Температура под сорок, нога распухла и почернела от страшного отёка и обморожения второй степени. Ещё сутки — и шансов не осталось бы. Тынатвал делал то, что веками умели делать его предки: на ощупь, сильными руками, он вправил сломанную кость, без анестезии, одним резким движением. Громов очнулся от чудовищной боли, дико закричал и снова провалился в небытие. Шаман наложил шину из оленьего рога, примотав её прочными сухожилиями, рану на голове зашил тем же сухожилием нерпы, от обморожения растирал тело тёплым медвежьим жиром, поил горьким, пахнущим тундрой отваром из трав. Семья поставила ярангу прямо на месте падения и перенесла туда раненого.
Следующую неделю Александр балансировал на тонкой грани между жизнью и смертью. Его мучили жар и бред, в котором причудливо переплетались падающие самолёты, взрывы снарядов и образ Марии в чёрном траурном платье. Он кричал по-русски, метался на шкурах. Тынатвал не отходил от него: поил отварами, менял повязки, тихо бормотал древние заклинания. Дочь шамана, двадцатилетняя Эйнели, помогала отцу. Она кормила раненого, когда он не мог держать ложку, протирала его лицо тающим снегом во время жара, напевала тихие, монотонные чукотские песни. В них было что-то первобытное и успокаивающее, будто шепот самой земли.
В начале ноября Александр наконец пришёл в себя. Он проснулся с ясной, хотя и ослабленной головой, и долго лежал на оленьих шкурах в полумраке яранги, слабо освещённой тусклым светом жирника. Рядом, склонившись над работой, сидела Эйнели и что-то шила. Заметив, что он смотрит на неё, она улыбнулась. Её широкое, скуластое лицо цвета слоновой кости, огромные, как ночь, глаза и тяжёлые, чёрные косы, спадавшие до пояса, показались ему видением из другого мира. Горло пересохло, и девушка поднесла ему чашу с тёплой водой, имевшей странный травяной привкус. Едва он попытался приподняться, ногу пронзила та самая невыносимая боль, уже хорошо ему знакомая. Эйнели покачала головой, мягко, но настойчиво прижала его к шкурам и что-то сказала на своём языке. Александр не понял слов, но смысл был ясен и без перевода: «Лежи, рано ещё».
Вечером пришёл Тынатвал, осмотрел ногу и с удовлетворением кивнул — кость срасталась. Потом, пользуясь жестами и отдельными словами, он объяснил: «Зима пришла. Идти нельзя. Холод. Смерть. Весной… тогда уйдёшь». Александр взглянул в узкую щель приоткрытой двери яранги: снаружи бушевала метель, застилая мир сплошной белой стеной. Двести километров до ближайшего посёлка, с больной ногой, в самое сердце полярной зимы… Он был в ловушке.
И тут до Громова медленно, неумолимо стало доходить. Его уже ищут. Но поисковая операция не может длиться вечно — максимум две недели. Потом — списание. Самолёт упал в безлюдной тундре, следов нет. Его объявят погибшим. Мария получит похоронку, будет плакать над пустым гробом. А он здесь, он жив, но не может дать о себе знать. Он стал пленником этого белого безмолвия.
Декабрь сорок четвёртого стал для него суровым испытанием. Полярная ночь накрыла тундру своим чёрным покрывалом. Солнце исчезло, уступив место лишь нескольким часам призрачного, сумеречного света. Остальное время царствовала непроглядная тьма. Громов учился жить по-новому, по-чукотски. Он ел строганину — мороженую рыбу, нарезанную тонкими прозрачными ломтиками, которую местные называли «ренейтельган». Пил густой, сытный чай с оленьим молоком и жиром, спал, укутавшись в грубые, но тёплые шкуры под тяжестью меховых одеял.
Нога заживала медленно и трудно. Эйнели терпеливо учила его чукотским словам, показывая на предметы и называя их. Он старательно повторял: «Юрангараны» — олень, «Коран» — снег, «Ирги» — огонь, «Гетвал». Язык был трудным, полным непривычных горловых звуков, но Александр схватывал быстро, с жадностью человека, отчаянно цепляющегося за новую реальность. Уже через месяц он мог объясняться простыми, корявыми фразами. Семья приняла его спокойно и мудро, как принимают дар судьбы. Человек упал с неба — они подобрали его, выходили, а весной отпустят с миром. Таков был закон тундры.
Тынатвал был суров, но справедлив, и в его строгом взгляде читалась вековая мудрость тундры. Его супруга, Эргеннеут, окружала Александра поистине материнской заботой, словно он был её кровным сыном. Младший отпрыск, Вейквей, пятнадцатилетний юноша, не уставал донимать его расспросами о железных птицах и далёкой войне русских. А маленькая дочурка, всего пяти лет от роду, однажды безмолвно подошла и вручила ему свою самую дорогую игрушку – деревянного оленя, выразив этим жестом всё детское доверие. Не раз Громов пытался объяснить, что ему нужно добраться до людей в посёлке, показывал рукой на запад, туда, где, по его убеждению, должен был находиться районный центр.
Тынатвал лишь качал головой, указывая на свирепствующую за стенами яранги метель и на свою больную, непослушную ногу. Двести километров по зимней тундре – это не путь, а верная могила. Постепенно Александр смирился с участью и стал помогать семье: разделывал мясо, чинил одежду из оленьих шкур, бдительно следил за тем, чтобы не угас жизнетворный огонь. Когда нога окончательно окрепла, он, опираясь на палку, начал выходить наружу, постигая нехитрую, на первый взгляд, науку выживания: учился запрягать ездовых собак, ставить капканы и чинить нарты. Вейквей с неизменным терпением наставлял его, открывая секреты, как оставаться живым в этом суровом краю.
Новый, 1945-й год, он встретил под холодным, но ослепительно ярким пологом звёзд. Для чукчей это был самый обычный день, но Александр помнил каждую дату: первое января. Он вышел из яранги и поднял глаза к небу. Звёзды горели так близко и ослепительно, будто их можно было достать, просто протянув руку. Млечный Путь раскинулся над головой бесконечной, сияющей рекой. Где-то там, под этими же небесами, сидит у окна его Мария, проливая слёзы и веря, что он мёртв. Зима тянулась, казалось, бесконечно, но Громов перестал вести счёт дням. Он учился жить настоящим.
Со временем он постиг искусство охоты на нерпу через отдушину во льду: научился находить то единственное место, где зверь делает глоток воздуха, часами неподвижно сидеть на лютом морозе, терпеливо выжидать и наносить точный удар гарпуном в миг наивысшей уязвимости добычи. Первую нерпу он добыл в конце февраля. Тынатвал удостоил его редкой похвалы – честь, которой удостаивались немногие. Эргеннеут приготовила мясо, а жир отправился в жирник. В тот миг Александр впервые почувствовал себя не обузой, а полезным, нужным членом этой маленькой общины.
Всё это время рядом с ним была Эйнели. Именно она научила его различать под снегом съедобные растения, показала, как дубить шкуры и шить тёплую одежду. И между ними зародилось нечто большее, чем простая благодарность. Они не говорили об этом вслух, но оба чувствовали это в долгих, задерживающихся взглядах, в мимолётных прикосновениях, которые длились чуть дольше, чем того требовала необходимость. Александр отчаянно боролся с нахлынувшим чувством. У него есть жена, он любит Марию.
Но Мария осталась за тысячу километров, в другом, призрачном мире. А Эйнели была здесь, рядом, каждый день. Она спасла ему жизнь, выходила его, научила, как не сломаться в этом краю. И он с горькой ясностью осознал, что влюблён. Апрель принёс с собой первое дыхание тепла. Снег начал подтаивать, солнце появлялось на небе всё чаще. Полярная ночь отступила, и тундра стала пробуждаться: прилетели птицы, из-под прошлогодней травы пробивалась первая зелень. Тынатвал, глядя на эти перемены, сказал: «Скоро идти можно».
Александр молча кивнул, но сердце его сжалось от внезапной боли. Идти назад, к прошлой жизни, означало оставить всё, что стало ему так дорого и важно. Однажды майским вечером, когда они остались одни, Эйнели подошла к нему вплотную, заглянула прямо в глаза и сказала на ломаном русском, которому научилась специально для него: «Ты уйдёшь, я знаю. Но я хочу, чтобы ты знал. Я люблю тебя». Александр, не в силах вымолвить и слова, просто крепко, почти отчаянно обнял её.
Их поцелуй был долгим и горьким. Затем она взяла его за руку и повела к отцу. Тынатвал сидел у огня, неспешно куря свою трубку. Эйнели заговорила с ним на родном языке. Говорила она долго и очень серьёзно. Шаман слушал, не перебивая, а потом устремил на Александра свой проницательный, долгий взгляд. Наконец он кивнул и произнёс несколько фраз. Эйнели перевела: «Отец говорит: "Ты хороший человек, честный охотник. Ты спас нашу семью от голода этой зимой. Ты можешь остаться. Ты можешь взять Эйнели в жёны, но ты должен выбрать: или ты наш, или ты чужой. Середины нет"».
Перед Громовым встал самый тяжкий выбор в его жизни: вернуться к Марии, к долгу, к воинской присяге или остаться здесь, с Эйнели, среди людей, ставших ему настоящей семьёй. Он провёл в раздумьях всю ночь, бродя по просыпающейся тундре и наблюдая, как на востоке поднимается багровое солнце. К утру решение было принято. Он вернулся в ярангу, встретился взглядом с Эйнели и твёрдо сказал: «Я остаюсь». Свадьбу сыграли по чукотским обычаям. Тынатвал провёл древний обряд, призывая в свидетели духов тундры. Александру даровали новое имя – Рыквай, «упавший с неба». Теперь он стал полноправным членом рода, охотником и мужем Эйнели.
Лето сорок пятого стало для него временем безмерного счастья. Они кочевали по бескрайней тундре, следуя за стадами оленей. Громов научился управлять огромным стадом, ставить яранги и ловить рыбу. Работа была тяжёлой, но честной и ясной. По вечерам, у костра, он рассказывал о своей прошлой жизни, о городах, где дома поднимаются выше деревьев, о самолётах, что летают быстрее любой птицы, о войне. Чукчи слушали его, затаив дыхание, с неподдельным интересом. В августе Эйнели сообщила ему: «Я беременна». Александр обнял её, ощущая щемящую смесь счастья и горькой вины.
Одновременно с радостью он понимал, что предал Марию, создал другую семью, но пути назад для него уже не существовало. Девятого мая 1945 года где-то далеко война закончилась. Громов не знал об этом; он охотился, готовился к рождению ребёнка и жил исключительно сегодняшним днём. Дочь появилась на свет в октябре, ровно через год после катастрофы. Роды были долгими и мучительными. Эйнели кричала от боли часами. Тынатвал, как это принято у чукчей, где мужчины не чураются такой работы, помогал ей. Александр, держа жену за руку, чувствовал себя совершенно беспомощным.
Когда же раздался первый детский крик, он заплакал – впервые с того самого дня, когда его самолёт рухнул на землю. Девочку назвали Кэтгыргань, «Солнечная». Она была крошечной, с удивительными серо-карими глазами, в которых причудливо смешались его голубые и тёмные, как ночь, глаза Эйнели. Впервые держа на руках собственного ребёнка, он с абсолютной ясностью понял: он привязан к этому месту, к этой земле и к этим людям навсегда. Это его дочь, его семья, его жизнь.
Время текло своим чередом. Зима сорок пятого сменилась весной, затем летом, осенью и вновь зимой – уже сорок шестого года. Кэтгыргань росла крепким и здоровым ребёнком. Эйнели светилась от счастья. Счастлив был и Александр, хотя по ночам его по-прежнему терзала совесть, и он вспоминал о Марии. Вышла ли она замуж? Продолжает ли носить по нему траур? Он ничего не знал. Весной сорок шестого Тынатвал спросил его прямо: «Хочешь вернуться к своим?» Александр лишь покачал головой: «Нет. Я здесь. Это мой дом». Шаман молча кивнул, и больше этот разговор никогда не поднимался.
Громов стал опытным и уважаемым охотником. Вейквей видел в нём старшего брата. Кэтгыргань делала первые шаги и говорила первые слова по-чукотски. Эйнели поистине расцвела. Они любили друг друга тихо, глубоко и преданно. А тем временем в далёком Архангельске на холодном граните обелиска была выбита строка: «Капитан Громов Александр Сергеевич. 1918-1944. Погиб при исполнении воинского долга». Мария приходила к стеле каждое воскресенье, принося с собой цветы. Спустя год она вышла замуж за Петра Соколова, фронтового товарища Александра. Не по любви, а от великого одиночества. Жили они тихо, без особой радости.
И вот, двенадцатого июля 1947 года, через стойбище проходила геологическая экспедиция. Майор Кречетов, человек с острым взглядом, обратил внимание на странного чукчу, чьи глаза и манера держаться выдавали в нём нечто иное. Он подошёл, заговорил по-русски и вскоре узнал горькую правду. «Вы обязаны вернуться, товарищ капитан. Это не просьба, это приказ», — заявил Кречетов. Александр наотрез отказался. Тогда майор сказал жёстко и не оставляя возражений: «Слушайте, если не вернётесь добровольно, я обязан доложить. Придёт военный патруль, вас обвинят в дезертирстве – расстрел или двадцать пять лет. И к вашим чукчам придут, начнут допросы. Почему скрывали военнослужащего? Укрывательство – это статья. Вы подставляете под удар людей, которые спасли вам жизнь».
Три дня Громов провёл в мучительных раздумьях. Эйнели видела, что его что-то гнетёт, но не расспрашивала. Тынатвал хранил молчание. На четвертый день Александр принял решение – он не мог подвергнуть опасности семью шамана. Прощание было страшным в своём сдержанном отчаянии. Эйнели не плакала, стояла прямо и гордо, держа на руках маленькую Кэтгыргань. Лишь её глаза были полны непролитых слёз. Александр обнял их обеих долго и молча, затем поцеловал дочь в макушку. Девочка смотрела на него огромными, ничего не понимающими глазами. Тынатвал подошёл, протянул руку, и они пожали их крепко, по-мужски. Шаман произнёс что-то, и Эйнели тихо перевела: «Отец говорит: "Ты всегда будешь членом нашего рода. Ты Рыквай, упавший с неба. Двери нашей яранги открыты для тебя, пока мы живы"».
Александр развернулся и ушёл, не оборачиваясь. Он знал – если обернётся, у него не хватит сил уйти. Геологи доставили его на метеостанцию, откуда связались с военным командованием. Спустя неделю за ним прилетели представители особого отдела. Начались бесконечные допросы. Почему не вернулся сразу? Почему не искал связь? С кем контактировал? Громов подробно, раз за разом, рассказывал про аварию, про тяжёлые травмы, про вынужденную зимовку и про полную невозможность самостоятельно выбраться из ледяного плена.
Офицеры внимательно слушали, делая пометки в своих блокнотах. О женитьбе и рождении дочери он умолчал — это было сокровенным, слишком личным. Проверка растянулась на долгий месяц. Запрашивались летные документы, метеосводки, показания свидетелей. Наконец, комиссия вынесла свое решение: капитан Громов по причине катастрофы и полученных травм, оказавшись в условиях арктической зимы без средств связи, был объективно лишён любой возможности вернуться к людям до наступления тёплого времени года. Вины его не установили.
Но карьера его была безнадёжно разрушена. Его комиссовали. Нога срослась неправильно, навсегда оставив его с тяжелой хромотой. О полётах не могло быть и речи. Он получил инвалидность и был отправлен домой. Домой, в Архангельск. В сентябре сорок седьмого он сошёл с поезда. Город был всё тем же, но стал для него чужим. Он отыскал свой дом. Постучал в знакомую дверь. Ему открыла Мария. Увидев его, она побледнела как полотно, инстинктивно схватилась за косяк, чтобы не упасть, и прошептала, задыхаясь: «Саша!» Он лишь молча кивнул. «Я вернулся, Маша».
Они сидели на кухне, пили чай из старых кружек. Мария плакала и смеялась одновременно, рассказывая о похоронке, о пустом гробе, о годах томительного ожидания, в котором она так и не смогла до конца поверить. Потом, опустив глаза, тихо сказала: «Саша, я вышла замуж. За Петра, помнишь, он без ноги вернулся… Ему нужна была помощь. Прости меня». Громов мягко взял её дрожащую руку в свои. «Не за что прощать, Маша. Ты думала, что я мёртв. Ты имела право на свою жизнь». Они просидели ещё около часа, говоря о пустом.
Мария спросила, где же он был все эти годы. Он рассказал ей об аварии, о чукче-спасителе, о долгой зимовке. Но об Эйнели и о дочери — ни слова. Когда он собрался уходить, Мария порывисто обняла его. «Ты всегда будешь мне дорог, Саша, как первая любовь», — прошептала она. Он снова лишь кивнул, сжавшись внутри. «И ты мне, Маша». Он снял угол в общежитии, устроился механиком на авиационный завод. Работал и жил. Просто существовал, день за днём, механически, не ощущая ни радости, ни смысла. Коллеги считали его странным, нелюдимым и замкнутым; он почти ни с кем не общался и друзей не заводил.
Спустя год его познакомили с Анной Ковалёвой, вдовой фронтовика, у которой на руках был маленький сын Витя. Её муж не вернулся с войны, и она едва сводила концы с концами. Александр стал помогать им по хозяйству: чинил, что было нужно, приносил продукты. Анна была тихой, благодарной женщиной. В сорок девятом они поженились. Для неё он был мужчиной в доме, для него — лишь тенью, видимостью жизни. Они жили без ссор, но и без тепла, по-соседски. Витю он вырастил как родного сына.
Он был к нему добр, но всегда отстранён. Его сердце навсегда осталось в далёкой тундре. Каждый месяц он отправлял письма на Чукотку через окружной отдел связи. Он писал Эйнели, расспрашивал о дочери, присылал деньги, посылки с одеждой, игрушками. Ответы приходили редко, раз в полгода, написанные рукой переводчика. Чукчи кочевали, и почта доходила с большим трудом. В пятьдесят втором пришло письмо от самой Эйнели. Оно было коротким, буквы выведены коряво и с трудом. «Рыквай. Ктргын растёт. Умная, красивая, вся в тебя. Скучаем. Когда приедешь?» — он зачитал эти строки до дыр и носил драгоценный листок в нагрудном кармане. Он пытался получить разрешение на поездку, подавал заявления, но ему неизменно отказывали. Причины были казённые: «нет производственной необходимости», «идеологически неверные связи». Система не пускала его. Смешанный брак, бывший офицер — это вызывало слишком много вопросов.
В пятьдесят восьмом пришло письмо, разорвавшее его сердце. Эйнели была тяжело больна. «Лёгкие не дышат, кашляю кровью. Врач сказал — чахотка. Лекарств тут нет. Рыквай, боюсь. Хочу увидеть тебя перед смертью. Приезжай, умоляю». Он снова подал заявку, выдумав благовидную причину — «гуманитарная помощь». Снова отказ. Тогда он пошёл в обком, написал личное письмо секретарю. Ждал ответа месяц. И снова — холодная отповедь: «Гражданину Громову не может быть допущен к контактам по идеологическим соображениям». Через полгода, в феврале пятьдесят девятого, пришло письмо от Тынотваля. Переводчик писал сухим, канцелярским языком: «Уважаемый Александр Сергеевич, сообщаем, что ваша жена Эйнели скончалась третьего января. Похоронили по нашим обычаям. Просила передать, что любила до конца и ждала. Ктргын теперь живёт со мной». Александр взвыл от боли, как раненый зверь.
Он не выходил из комнаты целую неделю. Анна нашла его на полу, пьяного, рыдающего в голос, с тем самым письмом в руке. Она ничего не спросила, просто помогла ему добраться до кровати. После этого он стал совсем другим — ушёл в себя окончательно. Работа, ужин, сон. В выходные — беспробудное пьянство. Анна молча терпела. Витя вырос, уехал учиться. Они остались вдвоём в пустой квартире. В шестидесятые пришли письма уже от самой Ктргын. Она выучила русский, работала переводчицей, писала о своей жизни, о том, что вышла замуж и родила сына. «Отца я назвала его Александром, в твою честь. Хочу, чтобы ты познакомился с внуком. Приезжай. Дедушка Тынотвал уже старенький, сильно болеет, он хочет тебя видеть».
Александр откладывал деньги, собирался в дорогу, но всякий раз что-то мешало: то работа, то заболела Анна, то приехал Витя. Время неумолимо уходило. В семьдесят третьем умер Тынотвал. Ктргын писала: «Отец, дедушка перед смертью всё звал тебя, говорил, что Рыквай должен был вернуться. Я ждала тебя».
После этого письма Александр просидел всю ночь на кухне в полной темноте. Анна нашла его утром. «Саша, что с тобой?» — испуганно спросила она. «Ничего. Всё нормально», — бесстрастно ответил он. В семьдесят пятом пришло последнее письмо от дочери. «Отец, Рыквай, я знаю, ты не приедешь. Столько лет прошло. Наверное, у тебя там своя жизнь, своя семья. Я не обижаюсь. Ты спас нас когда-то. И помогаешь всю жизнь. Я тебе благодарна. Внук твой, Саша, уже вырос, хороший мальчик, учится, хочет стать лётчиком, как дедушка. Если всё же решишься приехать — мы ждём. Всегда ждём». Он читал эти строки и плакал, как ребёнок, по щекам текли стариковские слёзы.
Он собрал чемодан, купил билет до Магадана, а оттуда — на Чукотку. Анна спросила: «Надолго?» Он ответил: «Не знаю. Может, навсегда». Она понимающе кивнула: «Поезжай. Ты всю жизнь туда рвёшься». Но он так и не поехал. В самый последний момент его охватил животный, необъяснимый страх. Чего? Он и сам не понимал. Может, боялся, что дочь не примет его, столько лет не бывшего рядом. Может, страшился, что не найдёт нужных слов. А может, это была просто трусость, вымотавшая душу за долгие годы.
Он сдал чемодан на антресоль. Шестого марта 1979 года Александр Громов скончался от обширного инфаркта прямо у станка на работе. Коллеги потом вспоминали, что перед смертью он улыбнулся, и на его лице появилось выражение безмятежного счастья, будто он увидел что-то очень хорошее и давно желанное. Похоронили его тихо, без помпы. Провожали в последний путь жена Анна, приёмный сын Витя и несколько товарищей с завода. Анна, разбирая его вещи, нашла на антресоли старый запылённый сундук. Открыла его. Там лежал чукотский амулет из пожелтевшей моржовой кости, выцветшая фотография: молодой Александр в лётной форме, рядом — темноволосая чукчанка с младенцем на руках. На обороте снимка была надпись: «Рыквай, Эйнели, Кытгргын. 1946». И пачка писем, на русском и на чукотском. Анна не стала их читать, аккуратно сложила всё обратно. Когда приехал Витя, она отдала ему сундук. «Забери. Там что-то очень важное для твоего отца. Разберёшься, когда меня не станет». Витя увёз сундук с собой в Мурманск, где он простоял на балконе без малого десять лет.
В девяностые, когда начали открывать архивы и многие принялись искать своих пропавших без вести родственников, Витя вспомнил о сундуке. Он разобрал его содержимое, прочёл все письма, отыскал на Чукотке адрес и написал. Через полгода пришёл ответ от Кытгргын. Ей было уже за пятьдесят, она работала директором школы. Витя позвонил ей. Они проговорили два часа. Она рассказала ему про его отца, про свою мать Эйнели, про деда Тынотваля. Витя — об Александре Сергеевиче, о его жизни после возвращения. В 2002 году Витя съездил на Чукотку, встретился с Кытгргын, её сыном Александром, уже взрослым мужчиной со своей семьёй. Вместе они поехали в тундру, к тому месту, где когда-то упал самолёт.
Обломков там уже не было — всё растащили на сувениры и металлолом, но место то они нашли. Они установили там небольшой деревянный крест, на котором вырезали надпись на двух языках — русском и чукотском: «Здесь упал с неба Рыквай. Здесь он нашёл свою вторую жизнь. Здесь он был по-настоящему счастлив». Ветер гулял по бескрайней тундре, шелестел жухлой травой. Солнце клонилось за сопки, окрашивая небо в багряные и золотые тона, и в этом закате чудилось, что где-то высоко-высоко, в самой выси, всё ещё летит старый самолёт. Летит и не может приземлиться, навсегда застряв между двумя мирами, между двумя жизнями, которые ему было суждено прожить.
#историяСССР #Чукотка #пропавшийбезвести #историяРоссии #невероятнаяистория #выживание #любовь #документальный#истории #рассказы #животные