🦇МИСТИКА. Михаил услышал скрип не из этого мира и увидел: колесо ждёт на кромке воды.
Семён Никитич сидел над разложенным калибром, когда в оконце негромко постучали — два раза, с паузой, будто спрашивали позволения войти. Он поднял взгляд: у стекла стояла невысокая, сухонькая женщина лет восьмидесяти семи, аккуратная, с голубыми глазами и выправкой человека, который всю жизнь уважал порядок.
— Простите… — сказала она, открывая дверь. — Часы мужа. Совсем остановились.
На ладонях — тонкие наручные Kleynod: светлый циферблат, строгие метки, надпись «Kyiv». Ремешок подшит вручную, «чтобы не покупать новый — память же». Она держала их бережно, как держат письмо, пришедшее слишком поздно.
В мастерской дышала лампа и терпкий чай. Семён придвинул бархат, кивнул — садитесь, не спешите, — и взял часы так, будто перекладывал тишину с ладони на ладонь. Лёгкий поворот корпуса, проверка завода, мягкий щелчок крышки — всё без лишних слов.
— Он носил их до последнего, — сказала женщина, глядя в окно. — Говорил: «Пока идут — и я иду». А потом… перестали. Я положила в шкатулку. Сегодня решила — хватит молчать вещам.
Семён поставил часы «лицом к свету», повернул лампу косее — как на старых фотографиях, — нащупал крошечную отвёртку.
— Попробуем вернуть им ход, — произнёс спокойно. — А остальное… само придёт.
За окном трамвай позвякал, проверяя, слышит ли его улица. Мастерская стихла на полтона — та самая тишина, из которой выходят истории. Семён на миг прикрыл глаза — в ту особую дрему, что приходит при встрече с необычным.
Лето пятьдесят второго стояло жаркое, сухое, звенящее — будто сосны в дремали прямо под небом. Михаил, двадцатитрёхлетний, вернувшийся после пяти лет морской службы, никак не мог привыкнуть к тишине родных мест.
Он ходил по селу, как человек, впервые ступающий на сушу после долгого плавания: всё вокруг родное — а будто и не своё.
Через неделю собрался на танцы — не у себя, а в соседнем селе, где клуб ещё держался. Посмеяться, людей увидеть, молодость вспомнить.
Там-то и встретил Марфу — маленькую, лёгкую, черноглазую. Не в его вкусе: темноволосая, сутуленькая, улыбается как-то боком. Но танцевали, смеялись; вечер тек, как тёплый мёд.
Уважительным был Миша, не хам. Потому и проводил её до края деревни, к самому лесу. Солнце гасло, тени вытягивались; перевалило за десятый.
— Ну, Марфа, иди, — говорит. — Мне домой надо, мать переживать будет.
Она остановилась, посмотрела странно — будто сквозь него:
— Да что ты, Миша… Пойдём ко мне, переночуешь.
Он мотнул головой:
— Нет, нельзя. Мать одна. Думать будет — где я пропал.
Она не ответила — лишь улыбнулась, и улыбка легла на сердце неровной тяжестью.
Когда Миша возвращался по лесной дороге, уже стемнело окончательно. Лес стоял чёрный, сосны — как мачты.
Дошёл до мостика через узкую речушку — и застыл. Тишина.
На самом краю воды стояло колесо от телеги.
Сухое, старое, впившееся в песок. Но минуту назад его здесь не было — он бы заметил.
Михаил шагнул ближе — колесо еле слышно повернулось. Он остановился — замерло. Сделал шаг — колесо тихо перекатилось на пол-ладони.
Два шага — покатилось ровнее, как будто ловило его темп. Стоило Мише притормозить — стихал шёпот песка, и колесо вставало, «глядя» пустой ступицей.
Он прибавил шаг — колесо ускорилось; сорвался на бег — колесо побежало следом, поскрипывая тонко, как несмазанная лебёдка. На поворотах не отставало.
Холод пополз по спине. В морфлоте он видел штормы и сиротские голоса в трубах, но чтобы колесо катилось само по себе по ночному лесу — такого не видывал.
Он побежал. Колесо — тоже.
Не разбирая дороги, перескакивая корни, пока не добежал до тех домишек, где Марфа показывала свою избу. Запыхавшись, постучал в первое окно.
Открыла женщина — всклокоченная, будто вылезла из печи; глаза — зоркие, живые.
— Ой, Михаил… — сказала так, словно знала, что он придёт. — Заходи. Гостем будешь.
Он не удивился — сердце гулко билось, в голове одна мысль: только бы не обратно в лес.
— Марфа где? — спросил.
— Марфы нет, — спокойно ответила. — К подружке ушла ночевать.
Она постелила на лавке, кинула старую шубёнку. Тело налилось свинцом — усталость, страх, ночной бег смешались в дурман. Он упал, не раздеваясь.
И сон накрыл, как морская туманная пелена — липкий, вязкий. Не сон даже — забытьё, морок.
Проснулся будто из глубины. Солнце уже стояло. В избе пахло горьким, пряным. Старая хозяйка у печи бормотала чужими словами, размешивая тёмный отвар.
Слышалось то «коло…», то «крутится…», то тонкий, хрустящий хохот.
Миша похолодел. Сонная пелена слетела вмиг, как сорванная. Он вскочил, выскочил за порог, даже не перекрестился — бежал, что было сил, пока не увидел знаки родного села. Лишь там перевёл дух.
Вечером рассказал бабе Домне. Та сплюнула:
— Ведьма там, Мишенька. Прикинется чем хочешь — телегой, колесом, девкой. Не ходи.
И он не ходил. Ни на танцы, ни в то село.
А когда ночью в лесу покачивались сосны, ему иной раз слышалось — катится что-то в темноте, тихо поскрипывая. Будто ищет того, кто однажды убежал.
Семён Никитич открыл глаза. Лампа горела ровно. На стекле Kleynod тонким кругом легла влага — как след от обода. Он вытер её мягкой салфеткой: круг исчез, ход остался.
— Попробуем с этого и пойдём, — сказал он.
Женщина кивнула и положила на стол крохотную пуговку — «чтобы помнили».
За окном трамвай позвякал ещё раз, короче, будто подтверждая.
В мастерской снова стало просто тихо.
Этого хватило.
