ГЛАВА 23. Тайные тропы
После той ночи у них не было выбора. Встречаться в селе, где каждое окно — глаз, а каждое ухо — слух, было самоубийством. Их роман, если это смешение отчаяния, вины и всепоглощающей страсти можно было так назвать, ушёл в подполье. Его географией стал райцентр — небольшой, пыльный городок в пятидесяти километрах от Кумуха. Место, где они были никем, просто двумя людьми.
Первую поездку они продумывали как операцию. Мадина вышла на остановке у старого рынка, он — у автовокзала. Они встретились у подножия древней крепостной стены, как шпионы из плохого детектива. И когда она увидела его, идущего навстречу в простой рубашке навыпуск и недавно поношенных джинсах, без привычной суровой маски, её охватил приступ смеха — нервного, счастливого, почти истеричного.
— Мы как сумасшедшие, — выдохнула она, вытирая слезинку. — Мне сорок минут трястись в пыльном автобусе, чтобы…
— Чтобы увидеть меня, — перебил он, уже рядом. Его пальцы осторожно коснулись её руки. — И это того стоит. Пойдём. Я знаю одно место… в глубине двора. Туристы туда не забредают.
Кафе оказалось полуподвальным, с липкими от сладкого чая столиками и выцветшими фотографиями водопадов на стенах. Им было всё равно. Они сидели напротив, пили слишком сладкий чай, и слова лились рекой. Семь лет молчания взорвались водопадом откровений. Он рассказывал про армию, про то, как ночами писал ей письма. Она — про пустынные коридоры гимназии, про тихие вечера в чужой квартире, где единственным звуком был гул холодильника. Про выкидыши, о которых не говорила никому. Про страх, что она — брак, что с ней что-то не так. Они выворачивали друг перед другом свои израненные души, и это было мучительно и блаженно.
— Когда я узнал, что ты вышла замуж… — он сжал её руку в своих на столе, — у меня мир рухнул. Потом была злость. Потом — просто пустота. Я женился на Амине, потому что надо было жить дальше. А жить было не для чего.
— А я вышла за Али, потому что испугалась, — призналась она, глядя в тёмную жидкость в стакане. — Испугалась нашей силы. Испугалась, что это ненастоящее, что ты одумаешься, повзрослеешь. А оказалось… самое настоящее было здесь. И я его променяла на спокойствие. Самое дорогое — на спокойствие.
Они вышли из кафе, и он повёл её по узким, запутанным улочкам старого города. Шли, не замечая ничего: ни торговцев, ни любопытных взглядов. Их пальцы были сплетены. Впервые за бесконечно долгие годы Мадина чувствовала себя не учительницей, не женой, не носителем диагноза, а просто женщиной. Любимой. Это было головокружительно и страшно.
Следующие недели стали чередой этих тайных вылазок. Они выработали ритуал: среда и суббота. Разные маршрутки, разные остановки. Встреча у стены. Потом они нашли заброшенную смотровую площадку на краю городка, откуда открывался вид на ущелье и бесконечные горные хребты. Там они могли сидеть на холодном камне, обнявшись, и молчать. Эти несколько украденных часов стали глотком чистого воздуха, топливом, на котором они существовали остальное время.
Но опасность висела в воздухе густым туманом. Однажды в автобусе Мадина увидела знакомую женщину из соседнего села. Она резко отвернулась к окну, натянула платок на пол-лица, сердце колотилось так, что, казалось, её выдаст его эхо. А в кафе как-то ввалилась шумная компания парней из Кумуха. Маирбек мгновенно наклонился, делая вид, что завязывает шнурок, а Мадина, побледнев, уткнулась в меню, которого не видела. Они просидели двадцать минут в леденящем страхе, пока те, к счастью, не ушли, так и не заметив их.
— Я не могу так, — прошептала она дрожащим голосом, когда дверь за незваными гостями закрылась. — Этот постоянный страх… он отравляет всё. Каждую секунду думаю — а вдруг? А вдруг кто-то увидел, донесёт, всё узнают…
Он сжал её руку так, что кости хрустнули. В его глазах была не боль, а твёрдая решимость.
— Тогда нам нужно принимать настоящее решение. Я не могу вечно красть тебя по чужим городам, как вора. Ты не вещь. Ты моя жизнь. Пора заканчивать с этой ложью.
Он был прав. Но «закончить с ложью» означало устроить взрыв в их маленьком, тесном мирке, где честь и репутация значили больше жизни. Мадина понимала, что должна сделать первый шаг. Поговорить с Али. Но мысль об этом разговоре парализовала её. Страх осуждения, страх остаться одной, страх причинить боль человеку, который, в общем-то, был неплохим и ни в чём перед ней не виноватым.
Перед очередной «командировкой» в райцентр она получила письмо от Али из Турции. Короткое, на полстранички. Контракт продлили ещё на три месяца. Дела идут хорошо. Климат отличный. Надеется, у неё тоже всё в порядке. Ни «скучаю», ни «люблю», ни даже «береги себя». Вежливая, деловая отстранённость. Это письмо стало последней каплей. Оно было некрологом по их браку, который уже давно умер, они просто не решались его похоронить.
Сидя на их смотровой площадке, глядя в бездну ущелья, она сказала твёрдо, без дрожи в голосе:
— Я скажу ему. Когда он приедет в следующий раз. Я не могу больше. Я уйду.
Он посмотрел на неё. В его взгляде была и надежда, и животный страх за неё.
— Ты уверена? Ты представляешь, что будет? Тебя осудят. Назовут… бросившей мужа, гулящей…
— Меня уже называли охотницей за учениками, — она горько усмехнулась. — Переживу. Я сильнее, чем кажусь. Просто… дай мне время. Я должна сделать это правильно. Честно.
Он обнял её, прижал к себе, и она утонула в запахе его кожи, ветра и табака. В его объятиях она чувствовала себя защищённой. И одновременно понимала, какой груз ответственности на него взваливает. Его семья, его сыновья, его мать… Всё это рухнет. Но и продолжать жить во лжи они уже не могли. Их тайные тропы, проложенные через страх и надежду, вели их к краю пропасти. За ней была либо погибель, либо новая, трудная, но их общая жизнь.
---
ГЛАВА 24. Разговор с мужем
Али вернулся другим. Не физически — он был загорелым, подтянутым. Он вернулся другим человеком. Более уверенным, чуть отстранённым, как будто пожив в другой стране, он окончательно убедился, что их общий мир был ему тесен. Он привёз подарки — дорогой шёлковый платок, изысканные турецкие сладости в золочёной коробке. Всё было сделано правильно, как у воспитанных супругов после недолгой разлуки. Но за этой безупречной вежливостью сквозила ледяная пустота. Мадина чувствовала её кожей. И это облегчало предстоящий разговор, и делало его в тысячу раз тяжелее.
Вечером они сидели в гостиной своей махачкалинской квартиры. За окном моросил холодный осенний дождь, капли стучали по подоконнику. Чай в изящных фарфоровых чашках остывал. Мадина смотрела на свои руки, сложенные на коленях. Она репетировала эту речь неделю, но сейчас все слова разлетелись, оставив во рту вкус пепла и металла.
Али первым нарушил тягостное молчание, разламывая кусок пахлавы.
— Ну, как твоё лечение? Горный воздух помог? Есть… прогресс? — спросил он без особой надежды.
— Нет, — ответила она глухо. — Никакого прогресса. И не будет.
Он вздохнул, не удивлённо, а скорее устало.
— Значит, будем жить как живём. Усыновим, что ли. Или так… Многие живут без детей. Главное — порядок в доме.
Его покорность, это спокойное принятие провала, взбесило её. В нём не было ни боли, ни злости, ни желания бороться. Была удобная, равнодушная констатация. Их брак был для него неудавшимся проектом, который можно было тихо свернуть, не нарушая делового спокойствия.
— Али, — она подняла на него глаза, и голос её прозвучал неожиданно резко. — Ты счастлив? С нашей жизнью? С тем, что между нами?
Он отвёл взгляд, помялся.
— Какое счастье… Всё нормально. Дом, работа, достаток. Ты — хорошая, спокойная жена. Чего ещё?
— Любви! — вырвалось у неё. — Хотя бы простой человеческой близости! Тепла! Ты же чувствуешь, что между нами — ледник! Мы как два соседа по хорошей гостинице, которые вежливо здороваются в коридоре!
Али помолчал, встал и подошёл к окну, повернувшись к ней спиной.
— Я знаю, — сказал он ровно, без эмоций. — Я не слепой. Но я думал, это и есть взрослая жизнь. Страсти, чувства — это для юности. Остаются покой, уважение, общие цели.
— У нас нет общих целей, Али! — она вскочила, голос её дрожал от накопившегося. — У нас был общий план! Семья, дети! И он провалился! И вместе с ним провалилось всё остальное! Мы не разговариваем, мы спим в разных комнатах, мы встречаемся раз в несколько месяцев как коллеги на конференции! Это не жизнь! Это — медленная, вежливая смерть!
Он обернулся. В его всегда спокойных глазах впервые вспыхнула искра настоящего, неподдельного гнева.
— А что ты предлагаешь? — спросил он тихо, но ясно. — Развестись? Остаться тебе одной в тридцать с лишним лет? Снова стать предметом пересудов для всей твоей горной родни? Кому ты нужна, Мадина? С твоими… проблемами. С твоим бесплодием.
Удар был ниже пояса, настолько точный и беспощадный, что она физически отшатнулась, будто её ударили по лицу. Он никогда не позволял себе такого. Но эта боль, острая и жгучая, придала ей странную, ледяную ясность. Всё стало на свои места.
— Вот оно, — сказала она холодно, и её тон заставил его нахмуриться. — Спасибо за искренность. Да, я «никому не нужна». Кроме одного человека. Человека, который любит меня не за способность родить, а просто за то, что я есть. Который ждал меня всю жизнь. Который… есть.
В комнате повисла гробовая тишина. Али побледнел. Он всё понял без слов. Его лицо исказила гримаса презрения и горького понимания.
— А… — протянул он тихо. — Так вот в чём дело. Вернулась в горы и… нашла свою старую, недопетую песню. Этот… пастух? Этот малолетка, который за тобой когда-то бегал?
— Он вырос, — с гордостью, которая вспыхнула в ней внезапно, сказала Мадина. — В мужчину. В тысячу раз больше мужчину, чем… — она остановилась, не желая ранить сильнее, но было поздно.
— Чем я? — закончил он за неё и горько, коротко рассмеялся. — Догадываюсь. Ну что ж. Поздравляю с великой любовью. На развалинах двух семей. Очень романтично и благородно.
Он был зол, унижен, оскорблён. Но под этой бурлящей злостью, под ударом по самолюбию, Мадина с удивлением разглядела… облегчение. Да, ему было больно. Но в глубине души он тоже был рад возможности сбросить с себя этот груз брака-инсценировки, который тяготил и его.
— Али, — она заговорила мягче, почти с жалостью. — Прости меня. Я не хотела причинять тебе боль. Я искренне пыталась быть той, кем ты хотел меня видеть. Но это невозможно. Я не могу больше. Я ухожу. Официально. Ты свободен. Ты найдёшь другую женщину. Молодую, здоровую, которая подарит тебе детей и… ту самую спокойную жизнь, которую ты хочешь.
Он опустился в кресло, его энергия будто испарилась. Он смотрел в пустоту перед собой.
— И что теперь? — спросил он устало. — Делёж имущества? Квартира в ипотеке… машина… Суды, разборки…
— Бери всё, — махнула она рукой. Ей было противно думать об этом. — Мне ничего не нужно. Только мои личные вещи и книги. Я вернусь в горы. Навсегда.
Разговор был окончен. Больше говорить было не о чем. Ночью Мадина лежала в гостевой комнате и слышала, как Али бесцельно ходит по гостиной, включает и выключает телевизор. Она плакала. Но не о конце брака. Она плакала о конце великой иллюзии, в которой прожила семь лет. О том, что она наконец-то перестала врать. В первую очередь — себе.
Утром он уехал рано, не заходя к ней, не прощаясь. На кухонном столе, рядом с нетронутой коробкой турецких сладостей, лежала распечатка — предварительное соглашение о разводе и разделе имущества. Он, видимо, подготовил его ночью. Всё было чётко, юридически грамотно. Он тоже был готов. Их корабль тихо, без взрывов и дыма, пошёл ко дну.
Мадина взяла в руки лист бумаги. Дрожи не было.
«Всё, — подумала она. — Свободна. Почему же так страшно? Почему не чувствуется того самого облегчения?» Ответ пришёл сразу: «Потому что теперь всё по-настоящему. Теперь начинается самое трудное. И следующий шаг перевернёт жизни не только мою, но и его. Маирбека. Господи, дай нам сил выдержать то, что мы сами на себя навлекли».