Первая часть здесь.
- Ну и мордочки у вас, девочки, - сквозь слёзы улыбнулась Николь.
- У тебя не лучше, - отыграла я шутливо.
На лице Вероники тоже растягивалась улыбка.
В этот вечер мы всё же поужинали. Слёзы высохли, страсти утихли, встрёпанные чувства приходили в норму. Мы, не сговариваясь, старались не упоминать о произошедшем сегодня. Завалились на диван и дружно смотрели мультики.
Николь решительно отказалась прекращать свою беременность. До конца отпуска Николаю осталось две с половиной недели, а это означало, что у «роженицы» скоро будут роды. Вероника уже разработала подробный план будущих «родов», но нам его пока не раскрывала. А меня всё разбирало любопытство, что же увидела Николь в роддоме.
- Николь, я понимаю, что тебе неприятно вспоминать, - набравшись смелости, однажды спросила я, - но ты видела, как рождается ребёнок?
- Ох, Сашенька, милая, видела. Всё видела. И что до родов происходит, и что после бывает. Наверное, мне специально показывали всё самое страшное. Знаешь, это безумно страшно. Там некоторые роженицы даже ходить не могут, так им тяжело носить свои огромные животы. Сколько всяких осложнений! Ужас! Это пытки какие-то, да и только. А они, бедняжки, терпят. Мучаются, но идут на это сознательно, словно на распятие.
- Ну, а сами роды как? – перебила в нетерпении я.
- Это…, - она задумалась, подбирая нужные слова, - это, как казнь приносит избавление от пыток, так и роды избавляют от мучений. Правда, говорили, что рожают и без особых мучений. Есть совершенно здоровые женщины, или кто не в первый раз. Но сами роды – это зрелище не для слабонервных. Возможно, той женщине, которую я видела, было всё равно, лишь бы поскорее родить, она мучилась уже вторые сутки, но смотреть на это со стороны мне было страшно. Я вся тряслась от ужаса, когда она там кричала. Кричала так безумно, я чуть с ума не сошла. Лицо у неё совершенно некрасивое, искажённое. Вся раскрасневшаяся и потная. Она кричала и тужилась, а я тоже непроизвольно тужилась вместе с ней. Да так старалась, что даже обмочилась нечаянно. Хотелось тоже закричать, но с трудом себя сдержала.
И убежать нельзя. Куда? Я ведь там была как бы студентка на практике. Меня одели в халат, шапочку, маску, поставили в уголке рядом с каким-то прибором и сказали, чтоб не дёргалась и не лезла никуда.
- Ужас какой! А ребёнок, как ребёнок рождается, ты видела? – опять встряла я.
- Фу! – и дрожь отвращения пробежала по её телу, - мы рождаемся такими мерзкими: в крови, в противной слизи, похожими на кусок синеватого мяса, орущими. А ещё эта пуповина! Её пережали инструментом и обрезали. Кровь так и брызнула на халат врача. И знаешь, мне показалось, эта женщина совсем не испытала удовольствия, когда ей на грудь положили это орущее грязное существо. Она вообще не знала, что с ним делать. Она, мне показалось, не понимала, зачем это делается. Ей просто удалось избавиться от мучений, и именно этому она радовалась гораздо больше.
Потом за мной пришла та женщина, которая меня там оставила и, увидев моё предобморочное состояние, дала понюхать нашатыря. Мы пошли смотреть послеродовые палаты. И вот там я поняла, что материнство – это счастье. Ты бы видела глаза кормящих матерей. Они так любят своих младенцев! И это нельзя не заметить. Вот за это счастье они и терпели столько мучений.
Но это я сейчас понимаю, вспоминая всё, что видела, а тогда всё у меня перемешалось в голове. Меня ещё продолжала бить дрожь, и единственным желанием было, покинуть этот дом, сбежать. А когда Вероника посадила меня в машину, со мной приключился какой-то непонятный ступор. Я вообще перестала что-либо соображать, и опомнилась только у себя на кровати.
- Бедняжка! Такого натерпелась страха, - посочувствовала я, сжимая её ладони. - И что ты решила?
- Я буду рожать! Сашенька, я должна через это пройти. Не знаю, что со мной будет. Как всё это будет делать Вероника? Я бы даже умерла, но не сдалась.
- А вот я, никогда! Мне уже страшно. От твоих рассказов меня прямо в дрожь бросает, да ещё твои мучения здесь, у нас на глазах. Нет уж, я на такие подвиги не согласна!
Живот у Николь рос прямо на глазах… при помощи большого воздушного шарика и двухслойного фартука, в который этот шар помещался. Вероника помогла надеть Николь это приспособление ещё до посещения роддома и вливала в «животик» по литру тёплой воды в день. Таким же образом наливались и груди, только эти два шарика размещались в бюстгальтере. Кроме того, она заставляла её выпивать огромное количество жидкости, чтобы та постоянно бегала в туалет.
Я ей так сочувствовала, но облегчить страдания могла лишь своей лаской и бережным отношением к ней. Мы вообще очень заботились о ней в этот период. А она продолжала быть послушной и аккуратной. Смешно и неуклюже она передвигалась по квартире, наводя чистоту, перемывая посуду, готовя еду. Токсикоз уже прошёл, и ей легче было занимать досуг, когда нас не было дома. Правда, у неё теперь болела поясница, и отекали ноги, но это от резкого прибавления в весе. А вообще, она держалась просто героически.
- Знаешь, Санечка, - как-то призналась Вероника, - я совершенно не понимаю её упорства. Либо Николай сумасшедший, либо нашей Николь настолько осточертела жизнь в мужском теле, что она готова на любые муки, лишь бы избавиться от своего внешнего Николая. Но какая сила заставляет её терпеть эти немыслимые пытки? Не каждый закалённый мужик вытерпит такое.
Вот это мужество!
И далеко не каждая беременная женщина так мучается. Я ведь специально создаю ей самый сложный вариант развития беременности. Всех знакомых врачей замучила вопросами. Завралась совсем, добывая нужные препараты. Я себя начинаю ненавидеть за зверства, которые вытворяю с нашей девочкой.
- Так зачем же ты всё это затеяла? – спросила я, - да ещё и усложняешь.
- Ох, как мне тогда захотелось отыграться на Николаше за все обиды мужицкие.
- Отыгралась? – укоризненно сказала я. - Теперь сама себя же и укоряешь.
- Ой, и не говори, Санечка, сама не рада. И бросила бы, да она не соглашается. Ну, ни в какую!
- И что теперь?
- Ничего. Рожать будем. До конца, значит, до конца!