ГЛАВА 19. Возвращение в Кумух
Микроавтобус, скрипя тормозами, высадил её на краю села. Воздух, знакомый до слёз, ударил в лицо: запах дыма, полыни, влажной земли после недавнего дождя. Мадина взяла чемодан и сделала шаг. Возвращение. Тяжёлое, как этот чемодан, и твёрдое, как камень под ногами.
Ничего не изменилось. Тот же покосившийся навес остановки, та же щербатая скамейка, на которой она когда-то сидела, мокрая от дождя и слёз. Те же горы, молчаливые и вечные, в сизой дымке. Изменилась она. В глазах появилась глубина, та самая, что остаётся после долгой боли, которую не выплакать.
«Здравствуй, прошлое, — прошептала она про себя. — Я вернулась. Не как победительница. Как беглец. Бегу от своего бесплодия, от тихого, бескровного краха брака, от самой себя в зеркале чужой квартиры. Может, здесь я найду ответы. Или окончательно потеряюсь».
Она договорилась с дальними родственниками Али — семьёй Рамазановых, живших на краю села. Дом был просторным, полупустым — дети разъехались. Старуха-хозяйка, Гюльбике, встретила её без особой радости, но и без неприязни.
— Плати за еду и свет — живи, — сухо сказала она, показывая на лестницу. — Комната наверху. Ключ в двери.
Комната была небольшой, с окном во двор и видом на знакомую, покрашенную в зелёный крышу школы. Мадина поставила чемодан. Первым делом — школа.
На следующий день, надев самое скромное платье, она пошла к директору. Сердце колотилось так, будто она снова была той девчонкой, идущей на свой первый урок. Школьный двор, звонок на перемену, гомон детей — всё это обрушилось на неё волной забытых ощущений.
Она остановилась у знакомой двери с табличкой «Директор», собралась с духом и постучала.
— Войдите!
Хаджимурад Магомедович поднял глаза от бумаг. На секунду его лицо замерло в недоумении, а потом озарилось широкой, искренней улыбкой.
— Мадина Садыковна! Да неужели?! Какая неожиданность! Заходи, заходи, дорогая, не стой на пороге!
В кабинете пахло тем же крепким чаем, мелом и старой бумагой. Директор выглядел постаревшим, поседевшим, но глаза светились прежней, чуть лукавой мудростью.
— Садись, рассказывай. Что ветром городским тебя назад принесло? Или муж твой соскучился по нашим горам? — он подвинул ей чашку.
— Нет… муж в городе, — смущённо начала Мадина. — Мне… нужно пожить здесь. Немного. Климат сменить. И… если есть возможность, я хотела бы снова работать. В школе. Хоть на полставки, на замены…
Директор внимательно посмотрел на неё. Он видел больше, чем она говорила. Тень под глазами, новую напряжённость в сжатых пальцах. Но расспрашивать не стал.
— Возможности? — он хмыкнул. — Да у нас как всегда — кадровый голод. После тебя ещё две учительницы в город сбежали. Место есть. И не на замены. Полная ставка. Русский и литература в средних классах. И… классное руководство в первом «А». Согласна?
Мадина выдохнула с таким облегчением, что всё тело дрогнуло.
— Согласна. Огромное спасибо, Хаджимурад Магомедович!
— Не благодари. Ты нам нужнее, — он мягко улыбнулся. — Добро пожаловать домой, дочь.
Слово «домой» отозвалось в ней странной, щемящей теплотой. Она вышла из кабинета и невольно остановилась в пустом теперь коридоре. Вот этот поворот, где он тогда стоял… Вот стенд с фотографиями выпускников. Взгляд сам нашёл его лицо. Маирбек Газиев. Он смотрел с чёрно-белой фотографии сурово, по-взрослому. Сердце сжалось, будто её ударили под дых. Она резко отвела глаза и почти побежала к выходу.
Первые дни пролетели в тумане. Работа, дом, помощь Гюльбике по хозяйству. Село приняло её обратно без энтузиазма, но и без вражды. Старые сплетни забылись, на их месте росли новые. Она старалась не думать о Маирбеке, но избежать разговоров не удалось. От Гюльбике она узнала, что он живёт здесь, женился, растит сыновей. Каждый раз, проходя мимо его нового, крепкого дома на окраине, она ускоряла шаг, чувствуя, как нарастает странное, давно забытое волнение и леденящий страх.
Вечерами она сидела у окна в своей комнате. Издалека доносился лай собак, мычание коровы. Было тихо и пусто. Она вспоминала слова бабки Заграт: «Вернись туда, где ты была счастлива».
Была ли она здесь счастлива? Нет. Она была жива. Очень, очень жива. И в этой жизни была и боль, и страх, и то запретное, всепоглощающее чувство, от которого до сих пор бежали мурашки по коже.
Может, счастье — это и есть полнота жизни, а не её удобство?
«Я вернулась, — прошептала она в темноту, глядя на яркие, немыслимо близкие здесь звёзды. — Что теперь? Ждать чуда? Или бояться, что чудо уже случилось где-то без меня, и я опоздала… как тогда?»
---
ГЛАВА 20. Ученик по фамилии Газиев
Первое сентября пахло астрами, новенькими учебниками и детским волнением. Мадина, как новый классный руководитель 1 «А», стояла у двери своего кабинета, встречая малышей и их родителей. Она улыбалась, гладила по головам застенчивых девочек в белых фартуках, успокаивала мам. И старалась не смотреть в список, где фамилия «Газиев» была подчёркнута её дрогнувшей накануне рукой.
Он появился ближе к концу. Его привела бабушка, Патимат. Женщина, лицо которой Мадина помнила слишком хорошо — сухое, недоброе, приходившее когда-то со сватами.
Мальчик был копией отца в том возрасте, когда Мадина его впервые увидела: такие же тёмные, непослушные вихры, такие же большие, карие глаза. Но в них не было глубины и сосредоточенности Маирбека. В глазах Рашида светилось озорство, упрямство и избалованность.
— Здравствуйте, — сухо кивнула Патимат. — Это мой внук, Рашид Газиев. Будьте строже с ним. Балуем мы его очень.
— Я сам! Я уже большой! — вырвал руку мальчик и нагло посмотрел на Мадину.
У неё похолодели пальцы. Она видела в его чертах не только отца, но и отблеск характера этой самой Патимат. Мир был не просто тесен. Он был злорадно жесток.
Первые недели учёбы подтвердили все опасения. Рашид был не просто непоседой. Он был маленьким ураганом, целенаправленно сметающим всё на своём пути. Срывал уроки криками, дразнил девочек, дергал их за косы, на замечания огрызался. Мадина пыталась быть строгой, но справедливой. Всё было бесполезно.
После того как Рашид устроил драку из-за ручки и разбил соседу по парте нос, Мадина позвонила Патимат.
— Алло, Патимат? Это Мадина Садыковна. Мне нужно, чтобы вы завтра обязательно пришли в школу. Нам нужно серьёзно поговорить о поведении Рашида.
— Опять он натворил? — раздражённо буркнула та в трубку. — Я же говорила, строже его! Ну ладно, приду. Хоть от дела оторвусь.
На следующий день, после последнего урока, Мадина зашла в кабинет. Она готовилась к тяжёлому, неприятному разговору с Патимат. Но за столом напротив её стула сидел не Патимат.
Время остановилось. Оно сжалось в тугой, болезненный комок в горле, а потом рвануло вперёд с такой силой, что у неё закружилась голова и потемнело в глазах. Она схватилась за косяк двери, чтобы не упасть.
Он.
Маирбек.
Не восемнадцатилетний мальчик с горящими глазами, а взрослый, мужчина. Широкий в плечах, с грубыми, рабочими руками, лежащими на столе. С усталыми морщинками у глаз и твёрдым, замкнутым выражением лица, на котором застыла жизнь, прожитая не так, как мечталось. Но глаза… глаза были те же. Только ещё глубже, ещё трагичнее. Он смотрел на неё, и в его взгляде не было удивления. Было тяжёлое, мучительное узнавание. Как будто он ждал этой встречи всю свою жизнь и вот, наконец, дождался.
Он встал. Высокий, подавляющий своим присутствием маленький школьный кабинет.
— Здравствуйте, Мадина Садыковна. Моя мать не смогла. Пришлось мне.
Голос. Низкий, хрипловатый, простуженный ветрами и, возможно, сигаретами. Совсем не юношеский. От этого звука по её спине пробежал холодок.
Она заставила себя сделать шаг вперёд и сесть за свой учительский стол. Действовала на автомате.
— Здравствуйте… Маирбек, — вырвалось у неё. Она не смогла произнести формальное «Газиев». — Прошу, садитесь.
Он сел. Стул жалобно скрипнул под его весом. В кабинете повисла тишина, которую резало только её собственное неровное, слишком громкое дыхание.
Первым нарушил молчание он, глядя не на неё, а в окно, на пустой школьный двор.
— Мой сын. Он трудный. Я знаю. Я много работаю, мало бываю дома. Мать и бабушка его избаловали. Я буду с ним говорить. Накажу.
— Наказание — не выход, — её голос прозвучал странно звонко, учительски-правильно. — Ему не хватает… отцовского внимания. Дисциплины. Он очень способный мальчик, но направляет энергию не туда.
Маирбек медленно повернул голову и посмотрел на неё прямо. Взгляд был таким тяжёлым, что она едва не отклонилась назад.
— Вы правы. Как всегда, — он сделал небольшую, но оглушительную паузу. — Вы… совсем не изменились.
Эти простые слова ударили её сильнее любого признания. В его голосе не было пафоса или игры. Была констатация факта, смешанная с такой бездонной тоской, что у Мадины к горлу подступил горячий, невыплаканный ком.
— Изменилась, — она опустила глаза, беспорядочно перебирая бумаги на столе. — Все мы меняемся.
Потом, собрав всю волю, она подняла на него взгляд, стараясь включить в нём только учителя, только профессионала.
— Так вот, о Рашиде. Мне нужна ваша помощь. Системный контроль за домашними заданиями, совместные занятия по вечерам, хотя бы полчаса…
Она говорила что-то дельное, правильное, о методиках и педагогических приёмах, а сама видела только его руки. Большие, сильные, в шрамах и ссадинах руки, лежащие на коленях. Она помнила эти руки юными, дерзко протягивающими ей полевые цветы. Теперь это были руки мужчины, познавшего физический труд, тяжесть ответственности и горечь разочарований.
Когда она закончила, он встал.
— Я всё понял. Постараюсь. Спасибо, что уделили время.
Он направился к двери, положил ладонь на ручку, но не повернул её. Замер. Потом обернулся. И в этом повороте была вся его невысказанная боль.
— Я рад… что вы вернулись, — сказал он тихо. — Вам здесь… должно быть, тяжело одной.
Она не думала. Слова вырвались сами, сорвав внутренний запрет, который держался семь лет.
— А ты? Ты… счастлив?
Вопрос повис в воздухе, острый и неуместный. Он смотрел на неё, и в его глазах будто что-то надломилось. Маска взрослого, уставшего мужчины сползла, и она увидела того самого мальчика, который стоял под проливным дождём и говорил сквозь стук воды по крыше: «Ждите меня».
Горькая усмешка тронула его губы.
— Счастье… Это когда ты просыпаешься утром и не чувствуешь тяжести на душе. У меня такого не было с тех пор, как вы уехали.
Он быстро вышел, прикрыв за собой дверь почти бесшумно.
Мадина осталась одна. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь пыльное окно, ловил мириады пылинок, кружащихся в воздухе. Она сидела, не двигаясь, положив ладони на стол. На том месте, где только что лежали его руки, ей почудилось едва уловимое тепло. Или это было в её крови? Всё тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью.
Бабка Заграт была права. Её судьба ждала её здесь. И она только что посмотрела ей в лицо. Встреча оказалась в тысячу раз страшнее и прекраснее, чем любая, самая смелая её фантазия.