Это продолжение мистического романа
«Фельдшер. Проклятие Тихой реки». Глава 1. Часть 2.
В прошлой части молодой врач Роман решился на отчаянный шаг — провести сложнейшую операцию в полевых условиях, чтобы спасти умирающего пациента . [Читать начало здесь]
Тетя Груша, бледная, но на удивление собранная, молча раскладывала на чистой тряпке немногочисленные, тускло поблескивающие инструменты, найденные в недрах старого шкафа. Роман смотрел на них с отчаянием: кривой пинцет, несколько ржавых зажимов Кохера, толстые хирургические иглы, моток грубого шелка… И скальпель. Старый, много раз точенный, но все еще способный резать.
Он плеснул себе на руки ледяной спирт, обжигающий кожу, растер его докрасна. Затем, стараясь не смотреть Митьке в глаза, наложил ему на лицо маску. Капля за каплей стал подавать эфир, прислушиваясь к дыханию парня, которое и без того было едва слышным. Запах эфира ударил в ноздри, смешиваясь с запахом страха и болезни. «Только бы не переборщить… Только бы не остановилось сердце…» Митька застонал громче, попытался дернуться, но потом его тело обмякло, дыхание стало более ровным, хоть и поверхностным.
— Держите лампу ближе, тетя Груша. И не бойтесь.
Хотя боялся он сам, до дрожи в коленях, до холодного пота, выступившего на лбу и застилавшего глаза. Он взял скальпель. Металл был холодным, тяжелым. На мгновение перед глазами все поплыло. «Господи, помоги…» – пронеслось в голове, хотя он никогда не считал себя верующим.
Первый разрез. Кожа поддалась неохотно, туго. Потом желтый слой жира, мышцы… Кровь. Она была везде, теплая, липкая, заливала операционное поле, мешая что-либо разглядеть. Тетя Груша неумело, но старательно промокивала ее марлевыми тампонами, которые Роман успел нарезать. Он вошел в брюшную полость. Запах ударил в нос – тяжелый, тошнотворный, гнилостный. Перитонит во всей своей красе. Кишечные петли вздуты, багрово-синюшные, покрыты мутным, зловонным выпотом. Где источник? Где прободение? Атлас услужливо подсовывал картинки идеальной анатомии, но здесь все было смещено, раздуто, изменено болезнью до неузнаваемости.
— Зажим… тампон… еще… — бормотал он, пытаясь расширить рану, отодвинуть разбухшие кишки.
Руки скользили, инструменты казались продолжением его собственных, негнущихся пальцев. Он искал, почти вслепую, ориентируясь больше на интуицию и обрывки институтских знаний, чем на ясное видение. Вот червеобразный отросток… Воспален? Да, кажется… Или это язва желудка дала прободение? А может, заворот кишок? Каждая минута была на вес золота, а он терялся в этом кровавом хаосе, чувствуя, как паника сдавливает грудь.
— Доктор, он… он почти не дышит… — испуганный шепот тети Груши вернул его к реальности.
Действительно, дыхание Митьки стало совсем поверхностным, прерывистым. Пульс на лучевой артерии едва прощупывался – нитевидный, частый. Шок нарастал.
— Адреналин… кофеин… есть что-нибудь?! — крикнул он, уже зная ответ. Нет. Ничего. Только его руки и этот ржавый инструментарий.
Он нашел источник – гангренозно измененный, перфорированный аппендикс. Или ему так показалось в этом месиве. Он сделал то, что должен был – удалил его, как умел, неуклюже перевязал культю грубым шелком, стараясь не повредить соседние петли. Промыл брюшную полость чем было – слабым раствором марганцовки, потому что физраствора тоже не нашлось. Поставил резиновый выпускник – кусок старой перчатки, предварительно прокипяченной.
Зашивал долго, мучительно. Кожа не сходилась, края раны были отечны. Швы ложились криво, некрасиво. Ему было стыдно за эту работу, но он гнал от себя это чувство. Главное – успеть. Главное – чтобы Митька выжил. Хотя бы до утра. Хотя бы до района.
Когда он наложил последний шов и тетя Груша закрыла рану стерильной повязкой, Митька дышал. Еле слышно, прерывисто, но дышал.
— В район его, немедленно, — выдохнул Роман, чувствуя, как его покидают последние силы, а ноги становятся ватными, непослушными. Он посмотрел на отца Митьки, вошедшего в комнату и застывшего на пороге с выражением безумной, вопрошающей надежды, смешанной с первобытным ужасом от вида окровавленных простыней и запаха бойни. — Я сделал все, что мог. Теперь нужна настоящая больница. Лошадь есть? Немедля! Каждая минута на счету.
Едва забрезжил мутный, холодный рассвет, как под окнами медпункта уже начали собираться первые пациенты. Слух о ночной операции и о том, что молодой доктор «Митьку Кондратьева с того света вытащил», разнесся по селу с невероятной быстротой, смешивая любопытство с суеверным страхом.
Роман сидел на единственном стуле посреди комнаты, обхватив голову руками. После того, как Митьку, бледного и неподвижного, увезли на скрипучей телеге в район, его накрыла волна тошнотворной слабости. Руки мелко дрожали, он никак не мог согреться, несмотря на тепло натопленной тетей Грушей печки. Запах карболки, крови и эфира, казалось, въелся в кожу, в волосы, преследовал его неотступно. И только сейчас, когда адреналин отступил, уступая место свинцовой, всепоглощающей усталости, до него начала доходить вся чудовищность им содеянного. «Что я наделал?» – стучало в висках. Он, вчерашний студент, полез с ножом в живот живому человеку, здесь, на этом грязной кушетке, почти без инструментов, без опыта… Если Митька умрет – а он почти не сомневался, что так и будет – это не просто врачебная ошибка. Это… он боялся даже подобрать слово. Одна эта мысль парализовала волю, вызывая приступы тошноты и холодного пота. «Подсудное дело», – мелькнуло в голове, и от этого слова стало совсем дурно.
Первым в кабинет, едва Роман успел натянуть относительно чистый халат и кое-как унять дрожь в руках, кряхтя и важно опираясь на выструганную из орешника палку, вошел старик Козьма. Сухой, морщинистый, с выцветшими, но удивительно живыми и проницательными глазами, он оглядел Романа с ног до головы так, словно видел его насквозь – и бледность, и темные круги под глазами, и затаенный страх.
— Ну, здравствуй, лекарь, али как тебя там по-ученому величают! — голос у Козьмы был низкий, с хрипотцой, но в нем так и плясали озорные искорки. — Гляжу я на тебя, мил человек, а ты бледнее самой Лукерьи-покойницы, что у нас в прошлом годе от родимца преставилась. Ночка-то, видать, была – врагу не пожелаешь! Чай, не каждый день кишки на свет божий выворачиваешь?
Он усмехнулся в седые усы, но в глазах не было насмешки, скорее — понимание.
— Слыхал, слыхал… Митьку нашего Кондратьева ты, говорят, из самых цепких лап костлявой выдернул. Молодец, что и говорить! Смелый. А у нас тут, в Тихоречье, без смелости – что без штанов зимой: далеко не уйдешь.
Он помолчал, устраиваясь на скрипучем стуле и шумно переводя дух.
— А я вот, дохтур, к тебе со своей напастью, — он согнулся в приступе глухого, надсадного кашля, от которого лицо его пошло багровыми пятнами, а глаза на миг подернулись влагой. — Вот так-то, милок, и кашляю, почитай, с самой осени. Словно мне туда не легкие, а мешок с битым стеклом насыпали. Старуха моя, Марфа, уж и плачет потихоньку, и место мне на погосте приглядывает. Ворчит: «Отходишь, Козьма, отходишь, старый ты пень, чует мое сердце!» А я ей, знаешь, что говорю? «Ты, Марфа, — говорю, — гроб-то пока не заказывай, я еще твои щи с кислой капустой не все выхлебал! Может, дохтур новый, городской, чего поумнее твоих припарок из конского щавеля придумает!» Хоть бы поглядел ты меня, а? А то, и впрямь, зажился я, может, на этом свете…
Последние слова он произнес тише, и за показной бравадой явно сквозила и застарелая мука, и слабая, отчаянная надежда.
Роман с трудом заставил себя отвлечься от собственных мрачных мыслей. Пневмония, и, судя по всему, хроническая. Он слушал старика, стараясь, чтобы его руки, держащие фонендоскоп, не выдавали внутренней дрожи, чтобы голос звучал ровно и профессионально.
— Премудростей особых нет, дед Козьма, — Роман постарался, чтобы его улыбка выглядела ободряюще, хотя после бессонной ночи и пережитого ужаса лицо казалось непослушной маской. — Лечиться будем серьезно. И уколы пропишу, и микстуру. А старухе вашей скажите, что с похоронами она погодит. Вам еще, может, и на моей свадьбе доведется гулять, кто знает.
— Ишь ты, не только скальпелем махать горазд, но и словом не обделен! — Козьма снова хмыкнул, но на этот раз в его глазах отчетливо блеснул огонек благодарности и даже какого-то доверия. Лекарство он взял бережно, словно драгоценность. — Ну, спасибо, дохтур, уважил. Дай Бог, твои склянки окажутся посильнее Марфиного ворчанья. А я тебе вот что скажу, за твое старание, да за то, что не испугался тогда, ночью…
Он вдруг осекся, огляделся по сторонам, словно проверяя, нет ли кого поблизости. Голос его упал до низкого, тревожного шепота, а глаза, до этого лукавые, наполнились таким неподдельным, застарелым страхом, что Роману стало не по себе. От старика вдруг пахнуло не только табаком и старостью, но и чем-то еще – глухим, первобытным ужасом, от которого по спине пробежал неприятный холодок.
— Ты к речке нашей, к Тихой, — Козьма почти не дышал, слова его были тяжелыми, как камни, — без особой нужды не ходи. Особенно один. И упаси тебя Бог сунуться туда, как солнце за лес закатится, али туман молочный с воды поползет – самое гиблое это время, не наше, не людское.
— А что с ней не так-то, с рекой? — спросил Роман, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало нетерпение и раздражение, которое уже поднималось внутри.
После той ночи, когда он сам, почти безоружный, боролся с реальной, а не выдуманной смертью, эти деревенские суеверия о речных духах и проклятых местах казались ему особенно бессмысленной, глупой выдумкой. И все же, когда Козьма, еще больше понизив голос до испуганного, дребезжащего шепота и пугливо оглянувшись на дверь, начал свой рассказ, Роман почувствовал, как сердце неприятно сжалось. В его нынешнем состоянии, когда нервы были натянуты до предела, как перетянутые струны, этот внезапный, иррациональный страх старика, такой неподдельный и глубокий, передавался ему почти физически, вызывая неприятный озноб.
Козьма посмотрел в окно, на едва пробивающиеся сквозь утренний туман крыши, и голос его стал глуше, сдавленным, словно он боялся, что река его услышит.
— Река… она живая, дохтур. Ох, живая… И память у нее – страшнее бабьей. Река, что Марью схоронила, она ведь не просто вода… она как есть существо, со своим норовом, со своей злобой затаенной. Она счет свой ведет, дохтур, ох, как ведет… Тех, кто ей по нраву, – может, и не тронет, рыбой одарит. А кто супротив ее воли пойдет, али с дурными мыслями к ней приблизится, или просто в час недобрый окажется… того забирает. Тихо так, незаметно… раз – и нет человека. И не отдает потом, нет. Для многих она стала рекой забвения. Говорят, души их там так и маются, пропавшие души… Ночью, когда ветер с воды дует, слышишь иногда, как вода не то стонет жалобно, не то шепчет их имена… так и обмирает все внутри, дохтур, так и обмирает…
Старик замолчал, судорожно сглотнув, и его рука непроизвольно потянулась перекреститься, но он ее остановил.
— Ты человек ученый, городской, в наши деревенские побасенки, может, и не поверишь. Подумаешь, старый Козьма совсем из ума выжил от хвори своей. Да только послушай меня, старого дурака: не бывает дыма без огня. И вода… вода многое помнит. А наша Тихая – она особенно памятливая. И злая. Ох, злая…
Он еще раз крякнул, словно пытаясь откашлять застрявший в горле страх, и, не оглядываясь, торопливо, почти убегая, вышел.
Роман остался один, в звенящей тишине кабинета. Слова Козьмы, такие спокойные и в то же время полные скрытой угрозы, гудели в голове. Он, человек науки, всегда считал подобные рассказы дремучими суевериями. Но сейчас, после пережитого ночью ужаса, после того, как он сам балансировал на грани жизни и смерти чужого человека, эта мистика почему-то не вызывала усмешки. Она ложилась на душу тяжелым, холодным камнем, вызывая почти физическое ощущение тревоги.
Потом потянулись другие пациенты, и для Романа это превратилось в какое-то мучительное, размытое марево. Он слушал их жалобы, осматривал, выписывал лекарства, но все это делал словно во сне, борясь с тошнотой и дрожью в руках. Его мысли постоянно возвращались к Митьке, к той страшной ночи, к возможному приезду милиции из района. Каждая новая история болезни казалась ему мелкой, незначительной по сравнению с той битвой, которую он проиграл или выиграл – он еще и сам не знал.
Когда за последним пациентом наконец закрылась дверь, и в ФАПе воцарилась гулкая, тяжелая тишина, Роман без сил опустился на стул. За окном стояла чернильная майская ночь. Его била мелкая дрожь – не от холода, а от пережитого потрясения и крайнего изнеможения. В носу все еще стоял фантомный запах крови и эфира. И хотя разум по-прежнему твердил, что рассказы Козьмы – лишь дремучие суеверия, зловещие слова о «реке пропавших душ» назойливо стучали в висках, а образ темной, неподвижной воды, затаившей неведомую угрозу, заставлял зябко ежиться.
Он с трудом поднялся, кое-как прибрал инструменты на столе, залил водой окровавленные тряпки и запер ФАП. Так, в тумане изматывающей усталости, отчаянной борьбы за чужую жизнь, под гнетом страха перед будущим и неожиданно нахлынувших тревожных мыслей о мистической реке, закончился его первый рабочий день в селе Тихоречье.
Продолжение этой истории уже опубликовано на канале.
👉 [Читать следующую часть]
Друзья, буду рада видеть вас среди подписчиков канала «Оля Рэй». Впереди много тайн, и мне очень важна ваша поддержка!